У меня оставалась всего одна карта, и я решила пустить ее в ход: «Вы никогда не думали, что Миреллу могли подтолкнуть к вам ваши деньги?» «Мои деньги? – воскликнул он, указывая пальцем себе на грудь. И рассмеялся: его смех звучал доверительно, он был так молод. – У меня нет денег, – сказал он, – я работаю, мне пришлось работать со студенческих лет, как Мирелле. Адвокат должен продавать свой труд изо дня в день, как товар. Богачи – не те, кто владеет своим трудом, а те, кто владеет вещами. Моя собственность – это слова, слова – это переменчивый капитал. Мне хватит нескольких ошибок, чтобы снова обеднеть. Мы будем работать, я и Мирелла». Тогда я спросила его: «А что думает ваша жена о том, что вы чувствуете долг жить с Миреллой?» Немного погодя, он добавил: «Я и об этом пришел с вами поговорить. То, что я вам скажу, не важно для Миреллы и для меня, но я знаю, что это поможет успокоить вас. Сейчас объясню. Я познакомился с Эвелин, моей женой, в Риме, в сорок шестом году. Мы очень много путешествовали вместе; меня в ней привлекало то, что она – американка и воплощает собой другой мир, не такой, как мой. То, что я говорю о ней только это, звучит неблагодарно, но это правда. Потом я приехал к ней в Америку. Увидел, что нам все еще хорошо вместе, она часто смеется, она остроумная, жизнерадостная; но я не знал, что есть на свете такая девушка, как Мирелла. Мы поженились. Однако после возвращения в Рим то немногое, что у нас было общего – путешествовать, выпивать, веселиться, – быстро исчерпалось. Эвелин даже заговорила по-итальянски…» Затем он улыбнулся и сказал: «Между нами осталось лишь то, что рознило нас. Это был очень сложный год: в конце концов она уехала домой, сказав, что вернется через пару месяцев. В своих письмах она всякий раз откладывала отъезд; я же всякий раз опасался, что она объявит о возвращении; прошло около трех лет, и она так и не вернулась. Потом я встретил Миреллу. Мирелла стала для меня открытием. Нелегко объяснить матери, что ее дочь – необыкновенное существо. В общем, с помощью Миреллы я увидел самого себя, свои возможности, свою жизнь. Я не думал, что с женщиной можно говорить еще и как с другом, на равных. Это целая вселенная, заключенная в образованном двумя людьми пространстве. Это уже не просто игры с красивой девушкой, как было с Эвелин. Тогда я решил поехать в Америку, чтобы развестись».
В радостном порыве я спросила, знает ли об этом Мирелла. Он сказал, что Мирелла все о нем знает. «Я поехал в Ричмонд две недели назад, Мирелла боялась, что я больше не вернусь, в аэропорту она была в отчаянии». Я подумала, что не обратила внимание на то, какое непростое время пережила моя дочь. «Я пробыл там всего несколько дней, – продолжал Кантони, – чтобы попросить Эвелин подать на развод. Разумеется, она согласилась: и, освободившись от тех уз, которые обрекли бы нас на одиночество или несчастную жизнь, мы расстались добрыми друзьями. Там, в Ричмонде, я понял, в чем состоит глубокое различие между Миреллой и Эвелин: одно из многих различий, но, возможно, именно оно вбирает в себя их все. Дело в том, что Эвелин выражает себя посредством вещей, Мирелла же – мыслей. В те дни мне казалось, что я навсегда утратил то удовольствие от беседы, которое роднит нас с Миреллой; вернувшись, я чувствовал, словно за все эти дни не сделал ни единого вздоха, ни одного глотка». Он смеялся, и я улыбалась, глядя на него, на душе у меня было так хорошо, так спокойно. Я спросила его, сколько времени займут эти формальности, когда они поженятся. «Не знаю, – ответил он, – по правде говоря, должен сказать, что в Италии нелегко добиться юридического признания решения о разводе, принятого в Соединенных Штатах. Здесь пристало оставаться скованными, приговоренными. Жизнь, которая подходила бы нам, сделала бы нас лучше, – вот она, готова, а те, у кого недостает мужества преодолеть условности, обречены отказываться от нее, оставаясь во мраке, в одиночестве, в том, что для них греховно. Это еще одна вещь, над которой мы с Миреллой хотим трудиться: создавать…»