Я перебила его, догадавшись, что он тоже, как Микеле, как Мирелла, заговорит словами, не имеющими смысла перед лицом фактов, обычной жизни, детей: «Создавать новое сознание, не так ли?» – с ироничной, недоброй улыбкой сказала я. Он кивнул, но тон моего голоса озадачил его. Тогда я спросила, почему он пришел, зачем попросил поговорить со мной. Не замечая сквозившего в моем голосе раздражения, он спокойно, почти что с нежностью ответил: «Чтобы помочь вам понять Миреллу, и меня тоже. Мне не нравится тот портрет меня, который вы создали в своем воображении: женатый, богатый мужчина, посягающий на двадцатилетнюю девушку. Это совсем не так, поверьте. Мы в конце концов поженимся, однажды, быть может; но это не очень важно. Важна та полная приверженность, с которой я люблю Миреллу, а Мирелла любит меня, то, чем мы вместе намерены стать, что намерены делать. Брак для нас не цель, мы не хотим быть обязаны любить друг друга; каждый день мы свободно принимаем решение любить друг друга. Вы же понимаете, правда?» Я решительно ответила: «Нет».
Тогда он заключил: «Жаль. Как бы там ни было, я был обязан прийти поговорить с вами. И мне казалось, мои слова обязательно вас убедят. Плохой я адвокат. Жаль, – повторил он, – я надеялся, вы поймете». Я встала, потому что хотела положить конец этому разговору, который меня тревожил. Он тоже встал и все это время смотрел на меня, словно спрашивая; его глаза выражали добродушное сожаление. «Может быть, Мирелла права, когда говорит, что вы понимаете и боитесь в этом признаться. Я хотел бы, чтобы вы, по меньшей мере, не враждовали с нами», – добавил он. Мы стояли у открытого окна и на мгновение застыли там, безмолвно. Я смотрела на него глазами Миреллы. «Какой прекрасный день», – сказал он, и ясно было, что он влюблен. Пока он прощался, наши взгляды на секунду пересеклись, и это были дружеские взгляды. Потом я поспешно закрыла за ним дверь, словно сопротивляясь какому-то соблазну.