Всякий раз, как я открываю эту тетрадь, мне вспоминается та тревога, которую я чувствовала, когда начала в ней писать. Меня терзали угрызения совести, отравлявшие мне день за днем. Я все время боялась, что тетрадь найдут, хотя в то время она не содержала ничего, что можно было расценить как постыдное. Но все давно не так: я вела в ней хронику этих последних месяцев и зафиксировала то, как понемногу позволила вовлечь себя в поступки, которые осуждаю и без которых, однако же, как и без этой тетради, я, кажется, уже не могу обходиться. Я давно взяла в привычку обманывать; движение, которое я совершаю, пряча тетрадь, стало мне знакомо, я прекрасно научилась выкраивать время, чтобы писать в ней; в конце концов я привыкла к тому, что вначале считала неприемлемым. Я и думать не могла, что дойду до того, что буду спокойно беседовать с Кантони. Я даже подумывала связаться с ним через адвоката – а вчера провожала до двери, с удивлением обнаружила, что протягиваю ему руку при прощании, словно другу. Затем, когда я вернулась в свой кабинет и снова взглянула на то кресло, в котором он сидел, пепельницу с окурками сигарет, которые выкурил, меня охватило непреодолимое смятение: я не знала, связывать ли его с планами на жизнь Кантони и Миреллы или скорее со многими другими словами, сказанными им и касавшимися не только жизни моей дочери, но и моей собственной. Я ринулась в кабинет Гвидо: он был пуст. Как и каждый день, швейцар закрыл жалюзи, чтобы не выцвели от солнца красивые зеленые кресла, и в полумраке кабинет выглядел печально, пусто. Я не могла смириться с мыслью, что Гвидо ушел, не попрощавшись со мной; может, он справился обо мне и узнал, что ко мне пришли. Но это размышление не в силах было унять мою тоску: я воображала, как Гвидо сидит за обедом среди своих родных, людей, которых я еле знаю, совсем не таких, как я. На вешалке покачивался его плащ: я ласково провела по нему руками, сжала, пытаясь хоть чуточку утешиться. Он был холоден и даже не сохранил тот приятный аромат лаванды, который Гвидо приносит с собой, приходя в контору, и который уже много лет как стал для меня запахом самого утра, началом рабочего дня. Я прятала голову в этом холодном плаще, словно в углублении плеча. Я больше не могу быть одна. С тех пор как я решила, что это невозможно, я прилагаю усилие, чтобы не замечать ласковые взгляды Гвидо, его заботу. Притворяюсь, что жду, когда он снова станет вести себя со мной по-дружески, как когда-то, жду, что он забудет все, что сказал мне, и уверяю себя в том, что так никогда и не смогла описать ему, что у меня на душе, только расчувствовалась на минутку. Но вчера, оказавшись одна после тяжелого разговора с Кантони, я испугалась. Мне было страшно, что Гвидо, последовав моим настойчивым просьбам, и в самом деле оставил меня. Я боялась возвращаться домой, не хотелось решать проблемы, которые ждали меня там, мне казалось, что мне не хватает взвешенности, чтобы браться за них. Мне не хотелось снова оказаться рядом с Микеле, который требует ото всех уважительного отношения к своему дурному расположению духа, или с Риккардо, который снова ходит недовольный и обвиняет нас заодно с правительством в нехватке денег, которую он – с неохотой сообщая об этом – намерен преодолеть. Особенно не хотелось видеть Миреллу: я не смогла бы удержаться от того, чтобы поговорить с ней о визите Кантони, и в то же время никак не могла как следует осознать, что этот визит означал. Мне захотелось бы сказать ей: «Делай что хочешь, оставь меня в покое, я так устала».
Я села в кресло Гвидо, позвонила домой предупредить, что не вернусь к обеду, у меня дела. Трубку сняла Мирелла, и ее голос выдавал огорчение; может быть, она хотела бы, чтобы я поделилась подробностями беседы с Кантони, но я ничего ей не сказала, только «до вечера». Свобода, которую я отвоевала, придала мне внезапной радости: я задумалась, как ею можно воспользоваться. Представила себе, как выхожу из конторы, иду в тратторию, обедаю с наслаждением, в кои-то веки свободная от обязательства готовить и мыть посуду. Но при мысли, что пойду одна, я робела; на самом деле, у меня было всего одно навязчивое желание, и мне не хватало духу сформулировать его. Я вышла в прихожую, сказала швейцару, что останусь в конторе, чтобы разделаться с кое-какими неотложными делами. С облегчением услышала, как за ним закрывается дверь. Вернулась за стол Гвидо и поспешно принялась набирать его номер телефона. Мне ответил лаконичный слуга, и на мгновение меня обуял страх, что он не хочет передавать трубку Гвидо. Потом я услышала шаги, они казались тревожными. Я сказала: «Алло… Вам бы нужно сейчас же вернуться на работу. Я здесь, одна. Хотела напомнить вам, что у вас встреча». Он поколебался секунду; потом пришел в себя и ответил: «Понял. Хорошо. Доем и сразу же приеду».