Моя мать не пришла, потому что никогда не выходит из дома вечером; она прислала тортеллини. Сегодня я позвонила ей поблагодарить и не сумела удержаться от того, чтобы сказать ей, что Микеле, к несчастью, не обратил на них особого внимания, потому что после ужина ему нужно было идти к Кларе, чтобы узнать что-то окончательное по поводу сценария, так что он был рассеян и в дурном расположении. Марина ни к чему не прикоснулась, а на мои увещевания отвечала, качая головой. Конечно, мысль о скором отъезде Риккардо тревожит ее; впрочем, он и сам – возможно, из уважения к ее чувствам – больше ни слова о нем не говорит. Вчера вечером он даже произнес: «Кто знает, поеду ли я вообще туда когда-нибудь, в Аргентину…» Марина не сводила с него своих осоловелых умоляющих глаз. «Нам так придется слишком долго ждать свадьбы», – добавил он. Я чувствовала, что они хотят затеять обсуждение этого вопроса, чтобы получить мое благословение; я сделала вид, что не понимаю, и сказала, что не вижу иного, более быстрого решения. Марина ничего не говорила. Риккардо заключил: «Что ж, посмотрим, Господь обо всем позаботится».
Позже, когда Микеле ушел, мы устроились рядом с радиоприемником: я вязала, вспоминая о том, что Риккардо сказал чуть раньше. Я подняла глаза и взглянула на него. Он сидел рядом с Мариной, и оба были худые, даже тощие. Риккардо утратил ту уверенность, которую любовь придавала ему в первое время: столкнувшись с серьезными решениями, которые предстоит принимать, он колеблется, ему страшно. Как в самый первый день, когда Марина вошла в наш дом, мне хотелось сказать ему: «Давай отправим ее восвояси». Потом смерила взглядом тщедушные плечи Марины, сказала себе: «Риккардо никогда не сможет обходиться без меня», – и вновь опустила взгляд на вязальные спицы, возвращаясь к своему занятию.
Вчера вечером, когда я кончила писать, был почти час ночи: Мирелла уже давно спала, Риккардо вернулся, проводив Марину домой, и тоже, без сомнений, спал. Я отложила тетрадь, привела в порядок столовую, а потом подошла к окну, потому что Микеле все не было и я волновалась.
Ночь была свежа, но нежна. Вместо того чтобы вглядываться в тенистую улицу – не покажется ли Микеле, – я смотрела на небо, на яркие звезды. «Пять дней в Венеции», – подумала я и решила тотчас же написать тете Матильде, предупредить о визите. Я представляла себе, как выглядываю из окна ее дома, который расположен на одной из этих характерных старых веронских улиц, узеньких и серых. Я заберу с собой тетрадь, думала я. Воображала, как кладу ее в чемодан, укрывая среди белья, захлопываю крышку, сажусь в поезд и больше не возвращаюсь.
Я долго простояла у окна и вздрогнула от холода, вернувшись в дом. Стояла глубокая ночь, а Микеле все не возвращался. Я легла в постель, а когда проснулась, подскочив от щелчка дверного замка, уже светало.
Микеле раздевался неспешно; я наблюдала за ним из-под полусомкнутых век, притворяясь спящей. Тайком рассматривала его осторожные движения, не узнавала их, и мое сердце билось в груди. Когда он залез в постель и лег, мне казалось, что мое тело чувствует его усталость. «Микеле…» – тихо окликнула его я. В холодном свете, падавшем из окна, я видела на стуле большую белую папку, которую он принес обратно домой. На спинке стула висел пиджак от его темного костюма: изможденно покачивались опустевшие плечи. «Шансов никаких – был один французский режиссер, который во что бы то ни стало хотел взяться. Но продюсеры говорят, что сценарий рискованный, не хотят брать на себя обязательств. Боятся войны». «Совсем не осталось больше никакой надежды?» – спросила я. А он, выдержав краткую паузу, прошептал: «Нет. Больше ни капли». Я заметила, как несправедливо, что жизнь, будущее человека все время зависят от внешних обстоятельств, от людей, которые сильнее его. «Моя мать, – добавила я, – тоже постоянно говорит, что если бы не война, этот Бертолотти не смог бы натворить все то, что натворил в семнадцатом году. И у нас все было бы хорошо». Он повторил: «Да уж, было бы». Я приблизилась к нему, сон снова овладевал мной, и я положила голову ему на плечо. «Слушай, мам, – сказал он, – я предпочел бы ничего не говорить детям». «Конечно, – заверила его я. – Ничего не скажем. При чем здесь дети? Это наши дела, Микеле».