После знакомства с традицией использования мата в русской художественной литературе возникает вопрос о том, насколько эта традиция естественна для русской речевой культуры: не усматривается ли здесь чуждое влияние интеллектуалов, стремящихся сжить русский язык со свету? Увы, мы вынуждены разочаровать читателя: происки врагов России и иноагентов не обнаруживаются. Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в «Русские заветные сказки» Александра Николаевича Афанасьева[51]. Как известно, при жизни собирателя русского фольклора эти сказки выпущены не были. Первая публикация сборника относится к 1872 году, обозначенному на титуле как «Год мракобесия» в духе гоголевских «Записок сумасшедшего». В сказках обсценные слова представлены весьма широко — в самых различных дискурсивных режимах. Они появляются в формулах концовки волшебного повествования. Так сказка № 9 «Пизда и жопа» заканчивается формулой:
Нехорошие слова встречаются и в присказке — еще одном структурном компоненте русской волшебной сказки, обычно расположенном в начале повествования (после зачина). В уже упоминавшейся сказке «Чесалка» рассказчик, предваряя развертывание сюжета, констатирует:
Не насытится никогда око зрением, а жопа бздением, нос табаком, а пизда хорошим елдаком: сколько ее не зуди — она все, гадина, не довольна! Это присказка, сказка впереди.
Обсценная лексика в русской сказке не обязательно занимает какое-то определенное место в структуре повествования. В «Заветных сказках из собрания Николая Евгеньевича Ончукова»[52] плохие слова используются как инструмент создания смехового мира — карнавала. Из известной работы Бахтина мы знаем, что карнавальное восприятие мира, характерное для Средневековья, предполагает перевертывание сакрального и профанного: то, что раньше было священным, осмеивается, делается абсурдным[53]. В сказке «Бабье пятно» работник отлынивает от работы у попа, ссылаясь на то, что он не может найти свою шапку. Абсурдность ситуации в том, что шапка висит на его эрегированном пенисе, что очевидно всем участникам.
Надо было поежжать на работу, а казаку неохота, он надел [на хуй][54] шапку и бегат, ищет.
— Батюшко, не видал ли шапки?
Поп говорит:
— Да ведь у тебя [на хую] в
Эта ситуация рекурсивно повторяется, усугубляя абсурд вполне в духе обэриутов[55]. Впрочем, это не мешает работнику достичь своей цели — дурить попа и не работать. В других случаях с помощью обсценной лексики создаются другие абсурдные ситуации, неизменно порождающие карнавализацию дискурса. Так, в сказке «Марфа-царевна — отгадчица» Иван — крестьянский сын и Марфа-царевна договорились не использовать плохие слова, о чем бы ни шла речь. При этом Марфа-царевна своей репликой во время соития с Иваном — крестьянским сыном нарушает запрет.
— Ну-ка покорми.
Он поводил у ей кругом [пизды] по шерсти и говорит:
— Вот и поел теперь.
— А где же он пьет? — спрашиват Марфа-царевна.
— А в ваших царских колодцях пьет.
— А ну-ка попой.
Он поить стал, ей и запихал.
Она и говорит:
— Ах, Иван — крестьянской сын, ты что делашь, [ебёшь]?
— Ах, Марфа-царевна, сама худых речей просила не говорить, а сама-то и сказала.
Очевидно, что в народной фольклорной культуре сам факт произнесения обсценных слов уже порождал смеховой эффект: нарушался культурный запрет на обсуждение сферы сексуального, особенно с использованием матерных слов. Никак не оценивая такой способ создания феноменов смеховой культуры, отметим, что он регулярно повторяется в фольклорных источниках. Сравните близкие смеховые приемы в «Скоморошинах» из собрания Кирши Данилова[56].
