— Независимое народное монгольское государство… — повторял про себя Ширчин слова манифеста, запавшие в сердце. Он нащупал бумагу, которая лежала у самого сердца и, казалось, согревала его. Пока Ширчин читал манифест, верблюд свернул с дороги и стал щипать траву. Любимец Цэрэн, большой сильный верблюд, теперь ровным, мерным шагом шел по направлению к дому. Ширчин думал о том, как обрадуются друзья, когда он сообщит им радостную весть о манифесте.
Солнце клонилось к западу. Вдруг у небольшого пригорка Ширчин заметил на снегу обрывки дола, шапку, гутулы. На земле краснели пятна крови, а за пригорком он увидел человеческую голову. Ширчин понял, что кровь на снегу — следы убийства. Впрочем, гаминов давно уже нет в округе. Может, это прошли белые русские. Что же здесь произошло? Ширчин повернул верблюда, чтобы подъехать поближе, и вдруг остановил животное. Он пристально смотрел на лежавшую на снегу голову. То была голова старшего сына бедной Тансаг, Чоймбола, ее главной опоры и надежды. Наголо остриженная голова мальчика была вся в засохших струпьях и шишках от жестоких побоев изверга-ламы. На левой щеке и темени виднелись кровавые полосы. Один глаз заплыл от кровоподтека, другой был открыт и, выкатившись, с ужасом смотрел ввысь, в синее небо. Рот был широко открыт, на губах настыла кровавая пена. Нижняя губа запеклась, была вся искусана, видимо, он боролся на жизнь и, наверное, звал мать.
У Ширчина замерло сердце и все похолодело внутри, когда он смотрел на голову несчастного мальчика. Он не мог отвести глаз от этой ужасной картины. Много всякого повидал он на войне, но ничего похожего до сих нор ему видеть не доводилось.
Все, что увидел Ширчин на снегу, было следами расправы степных хищников с маленьким послушником.
Внимательно осмотрев следы на снегу, Ширчин понял, что мальчик бежал от волка, но в тяжелых гутулах, видимо, увяз в снегу, и тут его настигла смерть.
Звери догнали Чоймбола на пригорке и, налетев на него, повалили навзничь.
Печальный отъезжал Ширчин от места гибели бедного мальчика. Он думал, как сообщить Тансаг скорбную весть. Ведь это все равно, что влить человеку ледяную воду в уши. Вечером он приехал к Тансаг. Отвечая на ее приветствия, он не смел поднять на нее глаз. Бормотал что-то невнятное. Малыши бросились к гостю, он дал им сладостей. Тансаг заметила, что Ширчин чем-то опечален и сердцем почувствовала, что тот приехал с недобрыми вестями. У нее защемило в груди. Что же это за новость, если он не решается сообщить ее. Уж не случилось ли чего с ее первенцем, которого она отдала в монастырь, чтобы он стал ламой, как это было принято в Монголии с тех пор, как распространилась желтая религия Дзонхавы. Ширчин не хотел начинать разговор при детях, и так как обманывать он не умел, а правду сказать не решался, то он объявил встревоженной матери:
— Я не сумел повидаться с Чоймболом. У ламы спросил, говорит, все в порядке.
После ужина Ширчин, видя, как печально лицо Тансаг, не отважился ранить сердце матери горькой вестью и лишать ее сна. "Завтра скажу", — решил он и, дав попять, что очень устал в дороге, лег пораньше спать.
Утром, когда Тайсаг переливала из котла в кувшин чай, а дети еще спали, Ширчин решился сообщить ей скорбную весть. Не глядя на Тансаг, откашлявшись, он проговорил:
— Чоймбол сбежал от ламы. Домой хотел вернуться, да случилось несчастье — степные волки… — Тансаг, собиравшаяся поставить перед Ширчином кувшин с чаем, опустила его на пол, точно он вдруг стал непосильно тяжел. Она смотрела на Ширчина расширенными глазами, потом молча опустилась на пол и, едва шевеля дрожащими губами, прошептала:
— Степные волки… — Слезы градом покатились из глаз, словно разорвалась нить с жемчужинами. — Степные волки, — растерянно шептала она. — О небо, о владыка! Мужа съел двуногий волк из хошунной канцелярии, старшего сына растерзали степные волки. Когда, что я содеяла плохого? Почему эти степные волки не сожрали мою несчастную голову, если они так уж были голодны? — Она сжимала обеими руками свою голову и тихо причитала.
Ширчину точно нож в сердце вонзили. Он не мог подобрать слова в утешение и сидел молча, в горле у него словно застрял ком. Он только видел, как по засаленному старому дэлу Тансаг катились слезы — жемчужины с разорвавшейся нити.
Наконец Тансаг пришла в себя. Она вытерла слезы. Налила чаю в большую ложку и вышла из юрты, чтобы по древним шаманским обычаям покропить чаем отцу — вечному синему Небу, и матери — Земле. Вернувшись в юрту, она покропила медную жертвенную чашечку перед бурханом и молча поставила перед Ширчином кувшин с чаем и блюдо с арулом и хурутом.
У Ширчина перехватило горло. Он не мог пить чай.
Тансаг, тяжело вздыхая, еле сдерживала слезы.
— Хоть бы на косточки сына посмотреть, — проговорила она.
— Не на что смотреть. Ничего не осталось. Только голова, рука да нога. Я ехал-ехал и совсем неожиданно попал в это место.
— Вы не покажете мне его? Далеко отсюда?
— За то время, пока два раза чай сварится, доехать можно.
— Тогда проводите меня туда.
— Хорошо, — согласился Ширчин.
