Она покормила детей, наказала им, как только взойдет солнце, выгнать на гору овец и коз, которых едва десяток набирался, потом она села на единственного своего верблюда и последовала за Ширчином. Когда они выехали к низенькому бугорку, Ширчин остановился: здесь.
Тансаг сошла с верблюда и преклонила колени перед головой сына. Осторожно, нежно, точно боясь причинить боль, она гладила шрамы, засохшие рубцы от побоев жестокого ламы, провела по левой щеке до лба по темному следу, оставленному ударом ремня. Она шептала утешения, словно живому, причитала над безжизненной головой сына, над его измученным страданиями худеньким лицом со следами слез.
— Бедный, несчастный мой! Сколько же мук вынес ты из-за меня, неразумной. Твоя недостойная мать по неведению отдала тебя жестокому ламе с каменным сердцем и не знала, в каком ты был аду. О, горе, горе мне! Пусть мучения, которые ты испытал, обрушатся на мою голову! Кровиночка моя! У жестокого ламы ты умывался своей теплой кровью, вместо учения получал побои, а твоя несчастная мать думала, что ее дорогое дитя в монастыре постигает науку, благодаря милости служителей сыт, обут, одет, живет в тепле. Станет мой сын ученым, думала я. Как же я заблуждалась! Сыночек мой, это я на смерть тебя послала. О, горе, горе мне! — сокрушалась Тансаг.
Она расстелила большой платок и завернула в него останки сына, его шапку, изжеванный острыми волчьими зубами пояс. Потом она села на верблюда и в сопровождении Ширчина двинулась к югу, к сопке, на склоне которой громоздились камни древних погребений.
— Это хорошее место. Здесь похороню сына. Старые люди говорят, что покойных нужно хоронить головою к горе, ногами к степи. Вот и положу останки сына здесь. Но молебен не пойду заказывать. Если есть небесный бур-хан, то он почтет, что молитвы из уст скорбящей матери чище, чем молитвы жестоких лам, погубивших моего сына. Не пойду я к ламам просить, чтобы указали мне, в кого воплотится душа моего сына.
Дома Тансаг радостно встретил маленький Олзвай.
— Мама, я пас овец и коз вон на том склоне, — мальчик показал в сторону горы. Заметив опечаленное лицо матери, Олзвай спросил:
— Мама, ты где была и почему у тебя такое лицо?
— Я ездила к твоему старшему брату. Он теперь бурханом стал.
— Папа в канцелярию уехал и бурхаиом стал. Старший брат — в монастыре тоже стал бурхаиом. Мама, никуда не езди больше, а то ты уедешь куда-нибудь, станешь бурханом, как же я один дома буду? Я не люблю, когда люди становятся бурханами. Я маму свою люблю.
Ширчин, сочувствуя горю женщины, растроганный наивным участием малыша, сказал Тансаг:
— Мы с Цэрэн были бы очень рады, если бы вы перекочевали к нам. Для через два-три я возьму верблюдов и приеду за вами.
— Как вы добры к нам, несчастным, обиженным судьбой. Если мы не будем вас стеснять, я с радостью перекочую к вам.
— О чем вы говорите? Значит, готовьтесь!
На полпути к дому Ширчин встретился со стариком, Хэрийн Бором. Старый холостяк ехал на большом белом верблюде. Через верблюда по всем правилам была перекинута туша антилопы-самца с длинными рогами и как попало брошена лиса. Старик выглядел воинственно с палашом в металлических ножнах у пояса, с японским ружьем, свисавшим дулом вниз.
Обменявшись с Ширчином приветствиями, старик заговорил с прибаутками:
— В простой юрте своей совершил жертвоприношение обладательнице духа очага, и вот явилась мне милость с севера — верблюд из страны Черных Токмаков, скорострельное ружье и острый-преострый нож из страны Железных гор. Освящал я свое седло, и вот, видишь, едет твой старик с доброй добычей — с антилопой рогатой да с лисой востроухой. К ничтожному твоему старшему брату, всю жизнь ходившему пешком, удача повернулась лицом. В конце первого месяца весны сражался я с гаминами, и достались мне тогда это ружье, палаш и верблюд, на котором я езжу теперь, да еще доха, которой я теперь укрываюсь. А старое кремневое ружье, что отливал непальский мастер да шлифовал олетский мастер, повесил отдыхать на стену. — Старик показал на антилопу и лису — сегодняшнюю добычу ружья.
— Ну а ты что видел, что слышал новенького? — спросил старик у Ширчина. Ширчин решил о самых радостных новостях рассказать в конце, а пока рассказал о том, что ездил в хошунный монастырь, выменял у китайца на лисьи шкурки чай и муку, поведал о том, что у бедняжки Тансаг волк сына растерзал.
— Вот оно как… Я отдам им эту антилопу. Меня ведь никто не ждет в моем убогом жилище. Поеду-ка к этим несчастным сиротам, поживу там, пока ты за ними не приедешь. Как-никак, а все-таки будет опора. Говорят, подкорми изнуренную клячу — добрым конем станет, помоги сироте — человеком станет. Десять тысяч раз верно твое решение помочь семье Тансаг, несчастным сиротам. И я поселюсь где-нибудь с краю около вас. Ты дай мне верблюда — старую юрту свою перевезти. Кочевать вместе легче, чем поодиночке. Чем по отдельности каждому бедовать в степи, лучше трем семьям объединиться. И я буду присматривать за скотом. Будем помогать друг другу. Не так ли?
