— Нет, я пытаюсь, если сумею, спасти жизнь безвинного человека. Коли не сумею, то свою отдам.
— Слова, достойные мужчины. Ну, служивый, если ты монгол и уважаешь обычаи предков, слушай, что скажу тебе я, старая женщина. Этот обычай предков не мы с тобой устанавливали и не нам с тобой его рушить. Этого человека, — она кивнула в сторону Вана, — все мы знаем, он и мухи не обидит. — Величественная старуха поднялась, сняла свою шапку, висевшую на стене, и держа десятью пальцами, надела ее, затем важно и не торопясь села перед огнем, взяла с медной тарелки кусок масла, бросила его в огонь, и огонь ярко вспыхнул. Старуха взяла щипцы, коснулась кончиками их очага и торжественно произнесла:
— По древнему обычаю, которому следуют и хан и простолюдин, чужестранец, если он пришел сюда и доверил жизнь огню очага, который почитали предки, наследовали внуки, если он вкусил пищу предков — ту, что сделана из молока, я мать — хранительница очага — беру под защиту жизнь этого человека.
— Да сбудется благопожелание твон, — воскликнул старый воин Ендон, как только старая женщина кончила обряд, и грозно добавил: — Пока живы мы — твои братья, мы не позволим осквернить очаг твоих потомков.
Рябой офицер заметно смутился и переменил позу. Теперь он сидел, поджав под себя левую ногу, а правую поставил на ступню, согнув в колено, что означало: он уважает хозяев и готов последовать обычаю и защитить очаг этого дома. По обычаю монголов, если гость сидит ближе к западной половине юрты, то он ставит согнутую в колено левую ногу, если же он сидит в восточной половине, — правую.
— Есть указ богдо и строгий приказ Барона, который запрещает китайцу жить с монголом под одной крышей. Мы не будем убивать этого китайца, только доставим своему нойону, — пробормотал рябой.
— А не вышел ли приказ, запрещающий носить одежду из шелка и тканей, сделанных китайцами, запрещающий пользоваться для приготовления пищи их котлами? Может, мы должны ходить голыми, как антилопы, и есть сырое мясо, как звери? Поезжай к своему нойону и скажи, что этого человека взяла под защиту старая мать, вырастившая не только сыновей, но и внуков.
Рябой офицер молча встал и вышел. За ним, словно побитый, поджавший хвост щенок, последовал Дуйнхар. Старик Ван упал на колени перед Восточной бабушкой.
— Подымись, встань! Старый человек, негоже тебе стоять на коленях передо мной. Если мы, простые люди, не поможем друг другу, кто же нам тогда поможет? Пока ты в этой юрте, я сумею защитить твою жизнь, но в открытой степи будь осторожен. Плохие люди могут подстеречь тебя. — Не успела она проговорить это, как в юрту вошел смуглый краснощекий мальчик и, подойдя к сидевшему в западной половине Ширчину, шепотом сказал:
— Ширчин-гуай, этот сердитый посланник зовет вас. Дуйнхар-гуай посоветовал ему взять вас к начальнику.
— От плохого человека — только плохое, от обгорелого дерева — сажа. Ишь, успокоиться не могут. Будь осторожен, Ширчин. На, свези начальнику молока. Он не посмеет на молоко ответить кровью. — Старуха подала ему кожаный бурдюк. — И пусть черные намерения этих людей станут белыми, как молоко.
По дороге рябой офицер и Дуйнхар ни единым словом не обмолвились с Ширчином. Подъехав к старым палаткам, окружавшим военные казармы, офицер в одной из них оставил Ширчина, а сам вдвоем с Дуйнхаром пошел на доклад к Джамсаранджабу. Его юрта, согласно обычаю, стояла в центре круга палаток, большая, с красным верхом, со знаменем у дверей. Старый солдат, гревший чай у входа в палатку, где оставили Ширчина, рассказал, что они остановились здесь на отдых по дороге в Улясутай.
