— В Китае теперь сооружают храмы, памятники Конфуцию. Я уверен, что в будущем парод воздвигнет памятники Ли Сю-чэну, Ян Сю-цину и другим героям, отдавшим жизнь за народное счастье. И, знаете, я глубоко убежден, что если не мы, то наши дети или внуки доведут до конца дело, которому отдал жизнь Ли Сю-чэн. Я слышал, что в западных странах передовые люди всем сердцем желали победы тайпинам и осуждали жестокость маньчжурских и иноземных захватчиков. Но тайпины не знали об этом. Строя планы будущего государства, мы искали образец его в давнем прошлом — это была наша ошибка. Ведь мы, отвергая Конфуция, сами не подозревали, что на деле продолжаем смотреть на мир его глазами, сквозь призму его учения, которое провозглашало национальную замкнутость и непротивление злу насилием. Ошибочно полагая, что древнее государство Чжоу[88] положило начало китайской государственности, мы восстановили в армии уставы этого государства. По традиции этого государства у нас, например, присваивалось вожакам-полководцам почетное звание. Впрочем, иначе поступать мы и не могли, потому что не видели и не знали другого примера, достойного подражания.
Старший Ли, выслушав племянника, с улыбкой заметил:
— Мой племянник — литератор, а им, как известно, свойственно иногда мудрствовать.
— А скажите, что вы думаете о "боксерах"[89]? — спросил Насанбат.
— Мы принадлежим к тем, кто не думает, а борется! — по-прежнему улыбаясь, ответил старший Ли. — Вы скоро снова услышите о боксерах. С поражением тайпинского движения борьба нашего народа за свое освобождение не кончилась, она только начинается. На нашей шее сидят не только внутренние враги — маньчжурский император, амбани, министры, помещики, богатые торговцы, но и английские и американские фабриканты и купцы. Они наводнили Китай своими войсками, силой навязывают нам кабальные условия торговли. Ввозя дешевые, низкосортные хлопчатобумажные ткани, они разоряют наших кустарей и крестьян. Они отравляют народ опиумом. Да, к народной пиале с рисом подсаживается все больше едоков, а людей, которые теряют последнюю пиалу риса, становится все больше. Иностранные предприниматели и наши купцы и спекулянты строят фабрики, богатеют, беззастенчиво обирая народ. А кто идет работать на эти фабрики? Все те же разоренные кустари и крестьяне. Идут, чтобы не умереть с голоду, заработать себе горсточку риса. Но придет время, когда эти ограбленные люди станут подлинными хозяевами богатства, созданного их трудом. Это время придет, мы победим.
Купцы богатеют на торговле, а ламы — на молитвах.
Против ворот резиденции Ёнзон-хамбы — наставника восьмого Джавдзандамбы-хутухты, духовного главы Северной Монголии, — остановилась китайская карета с черным мулом в упряжке. Из кареты, обтянутой темно-синим сукном, не спеша вылез китаец, одетый в черный шелковый халат.
Возница-китаец, подойдя к забору, на котором развевались пятицветные флажки-талисманы, охранявшие Ёнзон-хамбу от злых духов, потянул за шнур, открыл калитку и распахнул ее перед хозяином, владельцем самой крупной торговой фирмы в Урге.
— Принеси сверток, — приказал купец и решительно, не глядя по сторонам, зашагал мимо красивых больших юрт к дому, стоявшему на отшибе, у самой ограды. Видно было, что ему все здесь хорошо знакомо.
В доме с тибетским и монгольским убранством повсюду дымились курительные свечи. В приемной комнате на низкой скамеечке сидела какая-то, по виду приезжая, женщина со смуглым обветренным лицом. На шее у нее висел серебряный медальон с фигуркой буддийского божка. Ее согбенная фигура выражала смирение и покорность.
Взяв из рук кучера небольшой, но увесистый сверток, купец отослал возницу присмотреть за каретой.
Китайского купца почтительно встретил высокий тангут с пепельно-серым лицом. Он низко поклонился гостю и, подняв руки ладонями кверху, пригласил его сесть в кресло дорогого черного дерева с инкрустированной перламутром спинкой.
Не успел тангут хлопнуть в ладоши, как из соседней комнаты выкатился толстый кривоногий тибетец-слуга с большим фарфоровым в серебряной оправе чайником. Он поставил на столик приготовленный по-тибетски чай, изюм, урюк, китайское печенье, урум, хурут с сахаром и другие закуски и сладости. Тангут с поклоном пригласил гостя отведать угощение.
Из покоев Ёнзон-хамбы, пятясь задом, вышел седоусый старик. Он вел за руку мальчика. Высокий тангут повернулся к женщине и предложил ей пройти к Ёнзон-хамбе. Когда она скрылась за дверью, он сказал купцу:
— Как только эта женщина выйдет, пойдете вы.
Китаец поклонился.
Через несколько минут женщина тоже вышла.
Подняв руки ладонями кверху и показывая купцу глазами на дверь, тангут подобострастно произнес:
— Прошу пожаловать!
