Лама Бадамдорж, несколько лет назад впавший в немилость из-за истории с Юмнэрэн, снова пошел в гору. Стараясь завоевать расположение Пекина, он организовал богослужения, моля поразить врагов маньчжурского императора и упрочить его власть, он велел во исполнение послания богдо-гэгэна читать в монастырях заклинания. Его то и дело видели в монастырях Амурбайсхуланту, Эрдэ-нэ-дзу, во многих других монастырях и храмах столицы. Часто не только днем, но и ночью появлялся он в монастыре Гандан и, разбудив лам, приказывал править службу за процветание государства и религии.
Однако в народе все упорнее говорили о скором конце маньчжурского владычества, о том, что трон богдыхана шатается. Караванщики и нищие рассказывали на базарах и толкучках о восстании "боксеров", бесстрашных "боксеров", которых и пуля не берет, и шашка не рубит. Лоточники, торговавшие от крупных торговых фирм, со страхом передавали, что народ грозится изгнать алчных торговцев, подобно тому как "боксеры" изгоняют иноземных завоевателей.
Китайские купцы все чаще жаловались на то, что разбойники и крепостные устраивают в Гоби засады, грабят караваны, идущие из Китая, и отбивают табуны, перегоняемые из Монголии в Калган и Хуху-Хото. Какие-то люди в масках нападали на торговцев и агентов торговых фирм, выезжавших в провинции собирать долги; запугав этих агентов до полусмерти, они отбирали у них списки должников. А ямщики, завидев всадников в масках, оставляли седоков в тарантасах, а сами удирали. Обычно высокомерные, торговцы с перепугу начинали лебезить и оправдываться, что они-де ничего не знают и не ведают, что они всего-навсего лишь несчастные шушума[96].
Из аймаков и хошунов в адрес властей непрерывным потоком шли письма с настойчивыми просьбами положить конец разбою на больших дорогах, выловить воров и разбойников и примерно наказать их. Все письма были с изображением птицы, означавшим "срочно". Уртонные гонцы только и занимались тем, что развозили послания встревоженных купцов, умолявших о помощи. Но каждый чиновник, писавший письмо, старался доказать, что ко всем совершающимся преступлениям жители его аймака не причастны.
А ближе к осени распространился слух, что в Пекин вступили войска восьми держав и богдыхан вынужден выехать из столицы в Си-ань-фу.
Напуганный этими слухами, хутухта повелел своему приближенному Бадамдоржу начать в Гандане чтение молитв во здравие императора и за процветание религии. Богдо-гэгэна обуревали беспокойные мысли: ведь если император отречется от трона, то ему тоже придется плохо.
Великое множество ургинских лам готовились к совершению специального обряда, трое суток заклинали грозных духов, призывая несчастья и смерть на врагов святого владыки. На западную окраину Урги стеклось несметное число лам и молящихся. Добирались сюда кто как мог — кто на лошадях, кто да верблюдах, а кто и пешком.
Шествие возглавлял восседавший на коне урсинский хамба в остроконечном головном уборе дзонхавы, перед ним шел лама-распорядитель с пучком дымящихся благовонных палочек. О приближении хамбы возвещали два музыканта, которые играли на серебряных флейтах, украшенных пятицветными хадаками. За хамбой, строго соблюдая чины и ранги, двигались хувилганы, ламы, послушники, рослые умзады[97] в остроконечных шапках, одетые в парчовую одежду. За ними шли распорядители разных храмов, опираясь на бамбуковые посохи с наконечниками из красной меди, украшеннын пятицветными хадаками.
Распорядители шествовали важно, нахмурив брови и повелительно глядя на окружающих. Вот один из них что-то заметил и сделал знак. Тотчас же послушник, небрежно волочивший по пыльной дорого красную накидку, торопливо подхватил ее и незаметно подтолкнул товарища, засмотревшегося на девушку, шедшую с края дороги.
Когда процессия вышла на окраину города, главный распорядитель и распорядители монастырей засуетились. Они сновали взад и вперед вдоль колонн, пока не усадили всех лам по обе стороны пестрого шатра.
Чтение молитв начал главный бас-запевала. Его голос подхватили басы из храмов, которых поддержали тысячи лам. Загремели большие барабаны. Начался обряд чтения древних молитв.
Но толпа, собравшаяся поглядеть на вынос "сора", была занята своим. Тут заключались торговые сделки, купцы торговались с аратами, пригнавшими для продажи скот. Точно из-под земли появились нищие, гадальщики, лоточники со сладостями. Но вот верхом на коне прибыл младший брат богдо-гэгэна Лувсанхайдаб Чойжин[98]. В сопровождении богато одетых тангутов и монголов он вошел в шатер. Лицо у Чойжина было землисто-серое, опухшее, болезненное. Сразу было видно, что он страдает запоем.
После того как вынесли один за другим два "сора", Чойжин вышел из шатра. Его одежда из индийской парчи сверкала серебром и золотом, на левом боку висела шашка в роскошных ножнах, украшенных коралловыми и бирюзовыми узорами. За спиной у него торчал отделанный серебром лук и колчан со стрелами.
Чойжина поддерживали с обеих сторон ламы; они усадили его в кресло у входа в шатер, спиной к северу.
