Чойжин начал читать молитвенную книгу, и тотчас же нежно зазвучала флейта. Лама кадил перед Лувсанхайдабом благовониями, а тот, время от времени опуская веки, старался изобразить глубокий религиозный экстаз, делал вид, что он чего-то ожидает, к чему-то прислушивается. Сначала у него затряслись ноги, затем все тело; лицо нечеловечески исказилось, и в такт конвульсивным подергиваниям тревожно зазвенели бронзовые и серебряные колокольцы на его одежде. Сперва они звенели чуть слышно, но постепенно звон становился все громче и громче. Казалось, кто-то медленно приближается из далекой, необозримой степной шири…
Двое лам, стоявшие по бокам возле кресла Чойжина, с трудом подняли тяжелый медный головной убор и надели его на голову Лувсанхайдабу, крепко затянув шнурки под подбородком. Шнурки глубоко врезались в отвисший подбородок Чойжина, его без того выпученные глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, лицо сморщилось.
Вдруг дыхание Чойжина стало прерывистым. Искусно играя свою роль, он низко, чуть не до самой земли, наклонился налево, затем направо, так что флажок на его шлеме коснулся травы. Глядя вверх выпученными глазами, он проделал эти движения трижды.
Это значило, что Чойжин видел сейчас одновременно три тысячи нижних и три тысячи верхних миров.
Исступление "ясновидца" дошло до предела. Изо рта у него показалась слюна, потом пена. Пошатываясь, он встал с места и, закатив глаза, с оскаленными зубами, багровый от напряжения, направился между рядами сидящих лам в сторону жертвенного очага. Дойдя до большого котла, Чойжин неистово замахал руками и начал кружиться в танце. Повернувшись к заходящему солнцу, он посмотрел в голубую высь и, натянув лук, выпустил стрелу, которая исчезла в небесной дали. В это время ламы опрокинули чан с приготовленными для грозного гения-хранителя подношениями, а тысячи других, сняв свои желтые шапки с пышными султанами, напали размахивать ими, описывая равномерные круги. Казалось, будто над многотысячной толпой носились стаи желтых птиц.
Но вот с той стороны, куда Чойжин пустил стрелу, раздался громкий жалобный стон. В то же мгновение Чойжин упал навзничь, распластав руки. Ламы поспешно подхватили его. Обряд закончился. Толпа стала расходиться.
Несколько любопытных направились к тому месту, откуда раздался стон. Стрела, пущенная Чойжином, пролетев метров пятьдесят, поразила дряхлую старушку, собиравшую кизяк. Стрела вошла в спину несчастной на целую треть, и старуха, истекая кровью, страшно хрипела.
— Не иначе как Чойжин разгневался на эту старуху. Видно, она отказалась внести пожертвование. Вот он и поразил ее, — торжественно произнес старый лама и погрозил кому-то кулаком. — Так грозный гений-хранитель будет мстить всем врагам богдыхана!
— Эта старушка самая счастливая; она разом очистилась от всех грехов и теперь попадет в рай. Подумать только, нищая, а какая счастливая ей выпала судьба, — сказал один из стоявших поближе богомольцев.
— Было бы лучше, если бы такое счастье выпало тебе. А то пострадала безобидная старуха. А ну, дайте-ка дорогу! Может, она еще живая? — проговорил хромой старик и заковылял на костылях к пострадавшей.
Изо рта старухи шла кровавая пена. Мозолистой темной рукою умирающая судорожно хваталась за грудь. Старик приподнял ее дергавшуюся руку и осмотрел рану.
— Кончается она. Теперь ее уже не спасешь.
К хромому подсел старик оборванец в перевязанных веревками дырявых гутулах.
— Давай положим ее, как полагается, головой к северу, — предложил хромой. — Да развяжем ей пояс, чтобы тело ее поскорее взяли птицы и собаки.
Вскоре старуха скончалась. Люди, в страхе шепча молитвы, поспешно разошлись. Около покойницы остались лишь два старика. Они вытащили стрелу из тела умершей и положили труп по всем правилам обряда. Совершив обряд, они медленно направились в город.
Старик оборванец спросил хромого:
— Как зовут тебя, уважаемый?
— Лузан. Я из хошуна Лха-бээса. А тебя как зовут, уважаемый?
— Твоего нижайшего младшего брата люди прозвали Лесным Черным Мастером. А настоящее мое имя Ондорай[99].
— Как же, как же, слыхал про тебя. Не раз видел и твое круглое, с восемью спицами тавро. Вот, не твоя ли работа? — спросил Лузан, показывая собеседнику нож. Черный Мастер внимательно осмотрел нож и взволнованно сказал:
— Этот нож сделан еще моим дедом, его последняя работа. Круглое клеймо — знак нашего рода Оросларов, ойратских мастеров. Еще далекий наш предок Ондорай пользовался этим знаком. Он-то и завещал потомкам, чтобы они из поколения в поколение называли первенца Ондораем и передавали ему вот этот амулет, — проговорил Черный Мастер и показал Лузану старинный медный нательный крест.
— Давать сыну имя отца — это не монгольский обычай. Должно быть, твои предки были выходцами из другого племени, — сказал Лузан.
— Может быть. Говорят, этот обычай завещан с очень древних времен. А теперь вот выходит, что на мне кончится наш род. С моей смертью исчезнут и этот знак, и этот крест. Хан умертвил моего единственного сына. Когда я умру, погаснет наш очаг. Будь проклят он, и пусть прекратится его род!
