— Откуда же ей плохой быть? Ее ведь воспитал по кто-нибудь, а уважаемый Чжан. Она нам как родная дочь. Мой старик все беспокоился, что ей на чужбине будет тяжело — и юрта наша не по душе придется, и еда наша не понравится. Вот он взял да заарендовал у знакомых Чжана этот домик. Чжан сам и строил его. И мебель сам сделал, так что Чжан-ши чувствует себя здесь как в родном доме. А мы со стариком тут временно, — нараспев говорила Пагма, ласково поглядывая на невестку, которая стояла тут же, опустив глаза. — Мы с Батбаяром и с внучатами живем вон в той задней комнате. Хотели было поселиться на кухне, да сын и невестка заявили: не позволим, чтобы наши родители жили на кухне. Ну и пока сами поселились там. Но мы долго здесь не пробудем, скоро двинемся в степь. Очень уж скучаем по своему кочевью. Вот только жаль, Насанбату нельзя поехать в свой хешу и, пока жив Лха-бээс, — тихо закончила Пагма и горестно вздохнула.
Комната, в которой они находились, служила одновременно и комнатой для занятий Насанбата, и горницей. На глухой, без окон, западной стене в узорных рамах из черного дерева висели под стеклом две картины, выполненные тушью, и строки из произведений знаменитых поэтов. Искусно сделанные полки были заполнены печатными и рукописными книгами. У окна на маленьком столике стояла чашечка для туши, подставка для кисточки, толстая красная китайская свеча в подсвечнике, лежали книги, черновики, тетради.
— Поди, целыми ночами читаешь?
— Больше пишу, — коротко ответил Насанбат.
— Что же ты пишешь?
— Перевожу с китайского на монгольский разные книги: о происхождении земли, о различных государствах на земле, о животных и растениях. Перевожу историю Древней Греции, Древнего Рима, Египта. В Пекине я даже изучал математику. Придет же когда-нибудь и для нас время учиться. Вот я понемножку и перевожу. Надеюсь, что моя работа пригодится. Этой мыслью и живу. А чтобы заработать на жизнь, днем столярничаю, занимаюсь резьбой по дереву. — И Насанбат смущенно улыбнулся.
Иван посмотрел на Батбаяра и, не скрывая своего восхищения, сказал:
— Складный у тебя вырос сын, Батбаяр. Он и на чужбине не терял времени зря. У нас есть поговорка: не было бы счастья, да несчастье помогло. Не вздумай Лха-бээс принести Насанбата в жертву, остался бы он малограмотным чабаном, как мы с тобой. А теперь посмотри-ка, какой он образованный, позавидовать можно!
— Что образование, когда все у нас остается по-старому, грамотность почета приносит мало, зато страданий — не счесть, — со вздохом проговорила Пагма. — Вон ламы да нойоны считают Насанбата вероотступником. Я хоть и необразованная, да материнским сердцем чую, как тяжко приходится сыну. Ему во сто раз было бы легче, будь он неграмотным чабаном.
— Не горюй, мама. Не вечно так будет. Правда, мы сейчас живем в пятнадцатом столетии старого летосчисления, а вокруг нас все давно уже живут по-иному. Вот и в Китае нет императора. А Монголия все была под властью маньчжуров. То, что сейчас у нас свое государство, это хорошо. Видно, старому приходит конец. И сколько бы Лха-бээс ни изгонял дзоликов, ничто его уже не спасет. Наша армия готовится дать отпор врагам, которые не прочь снова надеть на нас ярмо. А я вот всегда держу наготове свою кисточку, чтобы по мере сил бороться со всем, что метает строить нам новую жизнь.
— Сынок, а ты подумал, что одна головешка не костер, один в поле не воин? Ведь не зря сложили эту пословицу, — тихо сказала Пагма.
Эскадрон получил приказ идти на штурм Улясутая. Поздно ночью кавалеристы добрались до реки Туй и здесь расположились на ночлег; раскинули палатки, начали готовить чай. Ширчин в прошлую ночь оставался сторожить коней и теперь, немного согревшись у огня и поужинав, крепко заснул. Среди ночи он проснулся; шел снег, холодный ветер пронизывал насквозь. Открыв глаза, он с удивлением посмотрел по сторонам: он лежал под открытым небом, палатку кто-то разобрал. А рядом белела большая палатка, которой с вечера не было. Из палатки доносились удары кресала о кремень, а позади палатки кто-то колол дрова.
Ширчин совсем закоченел. Он накинул на себя дэл, который кто-то сдернул с него во время сна. Старый солдат, складывавший рядом его палатку, проговорил:
— Ну и здоров же ты спать! Иди досыпай в ту палатку, она побольше.
Ширчин вошел в новую палатку. На тагане стоял котелок, наполненный снегом, дно котелка лениво лизал огонь. На новом войлочном тюфяке лежали туго набитые кожаные переметные сумы. Вошел старый солдат, он притащил полный подол дров и свалил их около очага. Ширчин взглянул на дрова. Что это? Солдат порубил деревянные подпорки старой палатки, в которой он только что спал.
— Зачем же ты изрубил подпорки? — возмутился Ширчин. — Как мы теперь будем ставить палатку?
Солдат прищурил глаза и усмехнулся:
