— Попробуйте только бунтовать! — закричал он. — Вот приедем в Уляутай, там на всех управа найдется! А сейчас — разойдись!
На исходе третьего дня добрались до реки Байдраг. Вечером на перекличке не оказалось шести человек. В эту ночь Ширчин сторожил коней. Он видел, как мимо него прошли несколько солдат. Одни из них подошел к Ширчину.
— Плоха у тебя одежонка, — сказал он, — так совсем закоченеть можно, — и неожиданно предложил: — Зачем тебе мерзнуть? Говорят, недалеко, у реки Байдраг, живет богатый китайский ростовщик. Сгони в кучу коней и айда с нами. Никуда они не денутся. Собирайся быстрей, а то опоздаем к дележу.
Они вместе согнали коней в табунок и поспешили за остальными. Дом ростовщика напоминал небольшую крепость: стены кирпичные, на всех четырех углах возвышались башенки.
Во дворе и в лавке уже хозяйничали солдаты.
Перепуганные приказчики, показывая на опустошенные прилавки и разбросанные повсюду ящики, путая китайские слова с монгольскими, кое-как объяснили, что утром здесь по пути в Улясутай проходили уже войска из сайннойонханского аймака. Они забрали все деньги, шелка и сожгли все долговые книги.
В доме на теплом кане под новым монгольским дэлом лежал китаец. Его била лихорадка, он все время беспокойно ворочался. Это и был богатый ростовщик, у которого забрали деньги и шелка.
Ширчин обошел весь магазин, но не нашел ничего, что можно было бы взять. Тогда он подошел к ростовщику, снял с него дэл, а ему бросил свой, потертый и залатанный. Возле двери он увидел новые русские валенки. Он взял и валенки, а китайцу оставил свои развалившиеся гутулы. Больше Ширчин ничего не взял. Спрятав за пазуху коробку печенья, доставшуюся ему при дележе добычи, он направился к брошенным лошадям.
Луна светила ярко. Ширчие заметил, что три коня далеко отошли от табуна и брели совсем в другую сторону. Он подогнал их к остальным, затем еще раз пересчитал коней: все были на месте. Ширчин успокоился. Спрыгнув с коня, он залез в густую жухлую траву и растянулся прямо на земле. Он чувствовал себя превосходно: как хорошо ему, как тепло в новом дэле и в розоватых, с синими узорами, крепких, как дерево, валенках! Разве сравнишь их с его старым дэлом и рваными гутулами? Теплота приятно разливалась по телу. Ширчин вдруг вспомнил Цэрэн. Вот бы увидела она его сейчас в этом дэле и валенках? Что бы она сказала?
Подойдя к Улясутаю, солдаты узнали, что крепость давно занята, а грозный маньчжурский командующий бежал.
Полковник Джамсаранджаб получил от монгольского командующего приказ: войска, посланные на штурм Улясутая, распустить, а командирам прибыть в Улясутай.
Джамсаранджаб расформировал эскадрон, а сам, захватив с собой нескольких писарей, отправился в Улясутай. Писарей Джамсаранджаб взял для того, чтобы они подтвердили, что он со своим полком проделал трудный поход, не щадя себя ни в лютые морозы, ни в свирепую пургу.
Старый солдат, спавший с Ширчином в одной палатке, узнав об отъезде полковника, сказал со злостью:
— День и ночь кутил с девками и обжирался бараниной, а теперь со своими подлипалами поехал в Улясутай, будет там изображать героя, спасителя отечества. Вот увидишь, этот тайджи и награду получит, и чин новый отхватит!
Солдаты возвращались по домам вразброд, брели небольшими группами, по два, по три.
Ширчин решил навестить Сонома-дзанги. Путь предстоял неблизкий. Он часто останавливался в небольших айлах, ночевал у аратов. Зимовье дзанги было уже недалеко, когда Ширчин повстречался в степи с Дуйнхаром. Едва успев обменяться с ним приветствиями, Дуйнхар стал упрекать Ширчина, что он плохо следил за конями.
— Совсем загнал ты коней. Да и что тебе их жалеть, ведь не твои! Наверно, и до весны не дотянут.
Дуйнхар это говорил нарочно, в надежде получить побольше из военных трофеев Ширчина. А узнав, что Ширчин возвращается без добычи, пришел в ярость.
— Ах ты, оборванец несчастный! А ну, слезай с коня! Ездить на коне умеешь, а вот беречь не научился. Коней взял, а платить кто будет? Ах ты, пустая голова! А я-то надеялся, что вернешься с богатой добычей и со мной поделишься. Знать бы, что все так обернется, сам бы отправился на эту войну. Ну и простофиля же ты!
Упреки Дуйнхара резали ножом по сердцу! Ширчин, красный от стыда, слез с коня. Что он мог поделать? Недаром говорят: с чужого коня среди грязи долой.
Дуйнхар, сердито сопя, расседлал коня и в сердцах бросил седло на землю. Потом взобрался на лошадь и, не сказав больше ни слова, тронулся в путь. Ширчин остался в степи один.
