Он растерянно смотрел вслед Дуйнхару: вот как бесславно возвращается он из похода! Но делать нечего, надо идти, Ширчин горестно вздохнул и, аккуратно перевязав седло ремнем, вскинул его на плечи. Мучительно стыдно возвращаться из похода пешком, да еще с седлом на собственной спине. Но куда же денешься? Хочешь не хочешь, а придется идти к дзанги. И он понуро побрел к зимнику своего бывшего хозяина.
На его счастье ни Цэрэн, ни дзанги дома не оказалось. У юрты его, как и прежде, встретила овчарка. Узнав Ширчина, она радостно завиляла хвостом. Ширчин постоял в нерешительности, потом пошел в юрту. Старушка обрадовалась Ширчину, приняла его ласково, напоила чаем, и Ширчин, немного согревшись, стал рассказывать ей о своих злоключениях. Жена дзанги от души смеялась, когда Ширчин рассказал ей историю с сахарной пудрой, которую пришлось бросить в степи.
— Не много же попало тебе в рот! Но дэл и валенки у тебя отличные, — она улыбнулась. — Никогда, Ширчин, не рассчитывай на легкую добычу. Что легко дается, то легко и уплывает.
В юрте было тепло, Ширчин чувствовал, как разливается по телу приятная истома. Он очень устал. Ему хотелось прилечь и отдохнуть. Седло намяло ему плечи и спину. Все тело ныло, ноги онемели. Но батрак есть батрак, и в юрте дзанги нежиться ему не пристало. В северной части юрты обычно сидят только хозяева да их почетные гости. А место для работников и нищих — у порога. Они могут сидеть там только в такой позе, чтобы можно было в любую минуту вскочить и броситься выполнять приказание хозяина. Не потому ли бедняки так страстно мечтают о собственной юрте? Пусть она вся насквозь продымленная, пусть рваная, а все-таки своя, в ней хоть на минуту можно почувствовать себя не батраком, а свободным человеком. В своей юрте каждый сам себе хан, а в хозяйской — и хороший кусок кажется костью, которую бросили псу.
Ширчин осторожно расспросил, где Цэрэн пасет овец, и отправился ей навстречу. Поднявшись на пригорок, он увидел отару овец, медленно бредущую к зимовью. Сердце юноши наполнилось радостью — сейчас он увидит свою единственную, свою любимую.
Цэрэн была в поношенном овчинном дэле. Кнутом она подгоняла отставших овец. Увидев юношу, Цэрэн подбежала к нему.
— Это ты? Вернулся?! — вскрикнула она, и лицо ее просияло. — Я так скучала по тебе…
— Да, вернулся, — тихо ответил Ширчин.
Они пошли вместе, по дороге рассказывая друг другу обо всем, что произошло с ними за время разлуки. В пустынной степи только и были слышны их голоса, пофыркивание овец да стук овечьих копыт по затвердевшему насту. Безмерно счастливые, Ширчин и Цэрэн плечом к плечу шли по степи. Но вот и последняя сопка позади… Один вид хозяйской юрты напомнил им о том, что место батраков у порога. И словно какая-то невидимая сила разъединила их. Разговор как-то сразу иссяк, и, словно провинившиеся в чем-то дети, они молча шли за отарой, не поднимая головы.
Загнав овец, молодые люди вошли в юрту. Дзанги уже поужинал и теперь молча сидел на своем хозяйском месте.
— Ну, вернулся, герой? Как перенес поход? Видать, всех врагов одолел и домой со славой пришел? Много ли добычи привез? Правду говорят, что Дуйнхар прямо в степи ссадил тебя с лошади?
Ширчин отвечал односложно. Насмешки дзанги его задевали, но тот шутил не зло, в голосе его скорее слышалась участливая ласка. Однако Ширчин чувствовал, что обошлись с ним как с псом, у которого хозяин почесал за ухом носком туфли. Хотя в тоне дзанги не было ничего злобного, Ширчин понял, что тот по-прежнему относится к нему как к своему безответному батраку.
Как мягкий ветерок сдувает пепел с костра, так хозяйские расспросы развеяли надежду Ширчина на равенство, на иную жизнь. А тут еще подливали масла в огонь рассказы дзанги. Тот сообщил своей жене, что первым же указом богдо-гэгэна все чиновники повышены в должностях. Дзалан Гомбо, например, назначен управляющим хошуна Лха-бээс. В связи с этим дзанги собирался завтра же поехать в хошунную канцелярию и поздравить нового управляющего.
— И мне предстоит получить новый джинс, меня тоже повысили в ранге. Приготовь хадаки. Должен же я преподнести что-нибудь новому управляющему. Да и других чиновников не обойдешь. Что поделаешь, не зря говорят: со слепыми будь слепым, с хромыми — хромым. Всем известно, что управляющий Гомбо обожает лесть, ну а перед высшим начальством он сам лебезит.
От управляющего дзанги вернулся совсем другим человеком, — лицо холодное, непроницаемое, тон официальный.
Нахмурив седые клочковатые брови, он строго сказал Ширчину:
