«Здравствуй, Мишка! – написала мать. – У меня с ногой что-то серьёзное. Полтора года назад я тебе писала, что упала на кромку швеллера. С тех пор болит колено. Не сказать, что очень сильно, но всё же… Наверно решусь и схожу в больницу. Мне кажется, что на кости под чашечкой какая-то шишка. Дед с бабкой шлют тебе привет, ждут тебя. Батя болеет. Говорят, что ещё больше похудел и пожелтел. Но по-прежнему каждый день покупает красненькую. Может ты всё-таки сначала заедешь домой? Впрочем, делай, как тебе лучше».
Это письмо Мишка не получил. Он был уже во Владивостоке.
Глава 9. Возвращение
Летом Мишка вернулся из своего первого плавания. Ходили во Вьетнам, в Тайланд, Корею. Много чего он повидал нового, яркого, пёстрого, необычного, интересного – всякого. Заработал не так чтобы сильно много, но и не мало. Вёз с собой для матери и Наташки экзотические безделушки. Хорошо быть моряком, но и там свои прибамбасы. Рискуют мужики, возят контрабанду, а ему, Мишке, это поперёк шерсти. Не знает, что делать. Посоветуется с матерью, тогда и решит.
В Городе поехал в аэропорт. Оказалось, серебристый ИЛ-14 больше к ним не летает. Вместо него восемь рейсов автобуса каждый день – открыли автомобильную трассу до самых дальних районов области.
Через четыре часа довольно утомительной из-за жары езды автобус домчал Мишку до его родного совхоза. Вот справа от дороги на постаменте трактор ДТ-54 – памятник первоцелинникам, вот на фоне лесополосы стенд с приваренными буквами, крашенными охрой: «Земля и накормит, земля и напоит, ты только себя для неё не жалей!»
А слева на повороте в село, пять серых сенажных башен, вытянувшихся вверх, сверкающих в синем небе куполами из нержавеющей стали. Два первых постамента уже пусты, рядом кучи обрушившейся плитки и покорёженной арматуры.
Автобус остановился на перекрёстке. Мишка выскочил со своими сумками из душного салона под свежий степной ветер. Как хорошо! Какое всё родное! Два с половиной года разлуки! Быстрей, быстрей домой!
На двери их квартиры замок. Мать конечно на работе, где ж ещё! Мишка поставил вещи на крыльцо и, предвкушая радость встречи, отправился к соседям.
– Мишка! – всплеснула руками, выходившая из стайки бабка Уля. – Мишка. – И заплакала.
– Привет, баба Уля! – радостно сказал он, прижимая к себе старушку. – Как вы тут?
Выбежал из сеней дед Ероха: обросший, всклокоченный, как всегда, только виски ввалились больше прежнего и лицо, бледнее, почти белое. Не заплакал – зарыдал:
– Михаил… Мишка! – припал к нему, плечи трясутся, и все кости под рубашкой прощупываются.
– Да что вы так разволновались? Вернулся я!
– Мишка, ты ведь не знаешь ещё… Нет больше твоей мамки! Нет нашей Ниночки.
Бабка завыла в голос.
– Как нет! Да вы что? Деееед! Что ты говоришь!
– Умерла Нина, не уберегли… Такой человек! Как, как? Лучше бы мы с бабкой.
Мишка схватился за голову и опустился на пыльное крыльцо.
– Виноваты мы, Мишка, так виноваты, – шёпотом причитал дед, вытирая рукавом глаза.
– Когда? – спросил Мишка.
– Десятого марта… Мы писали, письмо обратно вернулось: адресат выбыл. Похоронили, как могли. Прости нас, Мишка.
– Пойдём, пойдём в дом, сынок! Что тута на жаре сидеть? Пойдём, милый, – говорила бабка Уля и гладила, гладила его руку. – Сейчас ничего уж не поделаешь, только богу молиться.
Они вошли в прохладный сумрак комнаты. Пахло котом Васькой и старостью.
Дед сел на кровать, закрыл лицо руками – он никак не мог успокоиться. Бабка села рядом с ним, Мишка против них на диван.
– Отчего умерла?
– Опухоль у неё была на колене. Оказалось, рак… – дед зарыдал так, что трясло не только его, но и сидящую рядом бабу Улю.
– Хирург сказал: «Или смерть или ногу отнять». Она прямо на столе и умерла, – сказала бабка. – Не выдержало сердце.
– Не сберегли, такую красоту не сберегли! Не прощу себя, старого чёрта.
– А чем ты виноват, – возразила ему бабка. – Никто ведь не знал, что у неё сердце не выдержит.
– Если бы я сразу домой приехал. А я по заграницам шлялся, дуремары вонючие жрал… А в это время моя мать здесь умирала. Одна! Какая же я сволочь!
– Мишка, она не была одна. Мы от неё перед операцией целую неделю не отходили, и ночевали с ней, – сказала баба Уля.
– А всё же главная сволочь – это Афонька Волгин, – дедовы глаза брызнули ненавидящим огнём. – Нина от сердца умерла, а не от рака. Он её довёл перед тем, как ей в больницу лечь: орал, обзывал за то, что электромотор какой-то паршивый отдала, который он в Городе выпросил пневмогараж надувать. Помнишь, Ульяшка, как она переживала, не спала ночами, места себе не находила!
– Помню, дед, помню! Она говорила: «Никогда, баба Уля, и никто меня так не обзывал!» Он потом нашёлся мотор-то. Его к ней на склад даже не привозили, сразу на току поставили.
– Вот гад! Мало, что обокрал меня, так ещё и мамку угробил!
Через час, словно пьяный, пошёл Мишка домой. Бабка пошла с ним, открыла ключом замок.
– Сынок, у бати твоего тоже ведь рак. Навестил бы.
– Навещу, конечно. Только завтра. Сегодня не могу.
Мишка лёг на свой диван, уткнулся в подушку и завыл.
