На следующее утро он пошёл к бате. Батя, прикрытый невнятным тряпьём, лежал на дурно застеленной кровати.
– Ну что, Мишка? Умерла мамка… И мне скоро карачун. Жалко… Жалко жизни. Глупо, скверно прожили. А, Мишка?
Помолчал, потом окликнул:
– Слышишь, сынок?
– Что, батя?
– Может ОН там, – батя метнул взглядом в потолок, – даст ещё раз прожить: правильно – так, как надо?
Мишка дёрнул плечами.
– Откуда ж я знаю…
– А? Если головой жить? Разум включить… Может получится…
– А как головой?
– Женился бы на Людке Савельевой. Были бы у нас дети. У неё ведь сейчас трое? Вот и у меня с ней трое… Она бы от меня не гуляла, я б не ревновал, жил спокойно, к «красненькой» не пристрастился… Дети бы приезжали, внуки бегали. «Дедой» звали, может даже любили. Всё как у людей…
Мишка опять пожал плечами. Батя лежал, молчал. Долго молчал, потом вздохнул:
– Нет, Мишка, ничего такого быть не могло. Не смог бы я мимо Нинки пройти. Как там в сказке?
– В какой сказке?
– Забыл… Давно читал. Про орла и ворона. Орёл говорит: «Лучше тридцать лет жить, чем триста лет падаль клевать. Нет… Не получилось бы мимо мамки твоей проскочить… Даже если б знал, чем кончится…
– А если б с мамкой по уму?
– Нет, Мишка… Как бабка Ульяшка говорит: «Кто уродился со звёздочкой во лбу, со звёздочкой и помрёт» А я со звёздочкой. Нет, Мишка, всё бы повторилось… Точь-в-точь повторилось. Всё мы умеем: воевать умеем, строить умеем, в космос летать… Только жить не умеем.
– Бать, пойдём ко мне. Что ты один здесь? Давай на руках перенесу.
– Нет, сынок, я здесь привык. Здесь помру… Ты уж не пропусти, когда пятки остынут. Завтра загляни. Бутылочку принеси. Только не красненькой… Беленькой… Ну иди, иди пока…
– Может поешь чего?
– Нет, сынок, я уже дня три не ел. И не хочу… Устал я…
Мишка повернулся, постоял в нерешительности и пошёл к выходу.
– Постой, Мишка, – позвал отец.
– Что, батя?
– Всё же… хорошо бы ещё раз пожить… Белый свет ненаглядный…
Через два дня он умер.
На кладбище рядом с могилой матери нашлось свободное место, и Мишка похоронил там батю. На другой день пошёл в мастерскую и вместе с дядей Петей сварил для родителей общую оградку и два памятника. Борис Григорьевич выточил круглые рамки под фотографии, а Ромка Майер, мастер на все руки, выгравировал какие надо надписи.
После этого у Мишки в совхозе осталось всего одно дело.
Глава 10. Странное письмо
В начале августа тысяча девятьсот семьдесят седьмого года директор совхоза «Целинный» Афанасий Назарович Волгин заехал домой пообедать.
День был тихий, нежаркий. Не спеша плыли на юг по бледной лазури плоские, уже не летние облака, замерли уставшие от недавнего зноя деревья. Природа являла человеку всю накопленную за лето красоту: формы, краски, запахи.
Мальвы в палисаднике высоко, под самую крышу, поднимали белые, розовые, малиновые цветы; в тёмной зелени обозначились гроздья рябины, под забором терпко пахли лиловые шары репейников, в огороде развесили желтые корзинки высокие подсолнухи, светлела на грядках капуста, краснели и желтели на кустах помидоры, набухали оранжевые тыквы, из сеней пахло укропом, малосольными огурцами и чесноком.
Покинув свою белую «Волгу», Афанасий Назарович зашёл в калитку и по привычке вынул содержимое почтового ящика.
Из вороха газет выпал на траву конверт, с первого взгляда показавшийся директору необычным. Вверху, дважды подчёркнутое, стояло слово «местное» и дальше: «Директору совхоза «Целинный» Волгину Афанасию Назаровичу» и снова дважды подчёркнутое: «лично в собственные руки».
Директор вскрыл письмо и прочёл следующее: «Если хочешь жить, сделай так. У дороги, что идёт на первую бригаду, на краю ржаного поля я закопал синюю пластмассовую банку. Ты её легко найдёшь – рядом во ржи растут два подсолнуха. Сегодня ровно в девять часов вечера (время опять было жирно подчёркнуто) положи в неё две тысячи рублей и немедленно уезжай. Если обманешь – тебе конец. Получишь жакана в лоб. Не вздумай ехать в милицию – мне сообщат. У меня там друзья. Так что не дури, а сделай, как сказано, только тогда останешься жив».
– Это что за новости! – воскликнул про себя Афанасий Назарович и потёр лоб.
Жена, обиженная на то, что он после годового воздержания опять завёл любовницу, даже не вышла на кухню.
Пришлось обедать в одиночестве и самому наливать борщ в тарелку. И хлеб не нарезала! Ну и чёрт с ней – перебесится, не впервой!
Что же всё-таки значит это письмо? Может шутка?
Нет, не шутка – нет в совхозе людей, смеющих шутить с ним таким образом… А хоть бы и шутка! Шутника надо отыскать и прочистить ему как следует мозги!
А пятнадцатилетний сын Славка на стороне матери. Тоже игнорирует его. Не вышел, делает вид, что поглощён чтением журнала «Техника – молодёжи»9.
Отобедав, Афанасий Назарович надел снятый на время обеда серый, без единой складки пиджак, взглянул в зеркало, висевшее в прихожей, причесал и без того гладкие седые волосы и удостоверился, хорош ли пробор. Человек он был элегантный, высокий, стройный, худощавый, всегда безукоризненно выбритый – не зря его женщины любят.
