Нас воспитывали на примерах героев для того, чтобы мы чувствовали себя неполноценными, не совершая подвигов. Барон Мюнхгаузен из пьесы Григория Горина включал пункт «Подвиг» в свой ежедневный план. Сатирик зло высмеял советскую повседневность. Смысл «подвигопропаганды» был прост: ради сытости и благополучия кремлевских бонз люди-винтики должны были выносить пытки током, кидаться на амбразуры (очень изобретательный подвиг), прыгать под танки.
Слава богу, слово «подвиг» ушло из нашего повседневного лексикона. Смело и спокойно могу признаться себе: я выдала бы врагам шифры, деньги, пароли, явки, карты, ставки, однополчан, соотечественников, соплеменников, цитаты из Маркса, Энгельса, Ленина, Гегеля, Гоголя, размер собственных трусов и факты из биографии самого Пушкина.
Сегодня понимаем: требовать от человека подвига настолько же глупо и бестактно, насколько думать о том, способен ли ты выдержать пытки. Так же бестактно, как спрашивать у кого-либо, верит ли он в бога. Так же глупо, как рассказывать, в какое из божеств ты веришь, как с ним общаешься и насколько истово это делаешь.
Дедушка не думал о героизме. И не размышлял о том, что было бы, «если бы он нес патроны». Он боролся с болезнями. Казался бабушке героем. А мне – занудой и эгоистом. Молодости не понять старости с ее бедствиями и печалями. Дедушка не бренчал латами, не звенел щитом и не размахивал копьем. Он не плевал в лицо врагам. И не стоял у стены в ожидании расстрела, выкрикивая нечто побудительное для соратников и оскорбительное для врагов. Он зарос бытом и болезнями.
Итак, дедушкино здоровье представляло собой сложное здание, функционирование которого поддерживалось не с помощью радикального ремонта, способного улучшить действие всех систем, а с помощью полумер: каких-то заказываемых в аптеке витаминчиков в порошках, каких-то четвертинок таблеточек, завернутых в калечку, каких-то баночек, тряпочек, я не знаю, чего еще. Так дырявые трубы заматывают скотчем, осколки чашек пытаются соединить клеем, а трещины в оконных стеклах скрепляют замазкой.
Дедушка всю жизнь лечился и делал это очень странно – эдак танцевал вокруг медицины на мягких лапках. Вместо того чтобы сделать операцию, он платил огромные деньги за нечастые визиты к нам домой некоего урологического светила. Светило – импозантный и седовласый – являлся. Я как-то имела наглость высунуть мордочку из комнаты – любопытно было посмотреть на того, кто творит чудеса, продлевая дедушке жизнь. Потом мне влетело за беспардонность…
Самое интересное, что Светило был хирургом, делавшим операции, которые на веки вечные избавляли от ночных жург-жургов. Уверена, что Светило в первую очередь предложил дедушке операцию – обычную, даже в совке давно поставленную на поток. В ответ дедушка вряд ли взорвался, как сделал бы в ответ на мое непрофессиональное аналогичное предложение. Но терпеливо и пытливо объяснил звезде ленинградской хирургии, что его состояние уникально. Его крайне слабое сердце держится на ниточке и замрет сразу – мгновенно – от первого прикосновения хирургического скальпеля к противоположному концу тела. Не думаю, что Светило этому поверило, но за те деньги, которые ему платили, он решился бы консервативно лечить растущий рог на лбу или ежедневно удлиняющийся хвост на жопе. Вообще, думаю, врач понял, что иногда выгоднее с полного согласия пациента ограничиться странными полумерами, получая регулярно хорошие деньги, чем сделать операцию – хоть за хорошую взятку, но раз.
Для домочадцев все выглядело так: хирург отказался отправить под нож феноменально больного пациента. И разработал сложную и уникальную методику лечения этого героического человека. И тот стоически переносит адские муки лечения. Во имя жизни. Все. Точка.
С годами здание дедушкиной болезни увеличивалось. Оно бронзовело и мраморнело, становясь все значимей и величественней. Кажется, в нем стали проявляться замысловатые элементы барочного декора. Дедушка в нем успешно прятался. От чего?
А вот от чего.
Дедушкины феноменальные, уникальные заболевания придавали ему особое героическое величие в глазах домочадцев.
Он не получал удовольствия от неприятных физических ощущений. Но в своих болезнях, в своем домашнем величии, в своей камерной гениальности и внутриквартирном героизме он был счастлив.
Его история – не о жалком, маленьком человеке, убогом хомо советикусе, который прожил свою жизнь в бедном закрытом государстве с плохой медициной.
Она о том, как человек улизнул от века-волкодава. Того, кто ушел и от медведя, и от льва, и от зайца, и от него, хищного мерзавца.
Каждый день жизни был гонкой на выживание и избегание.
Все началось, наверное, как у всех – в 1937-м, когда стало ясно, что никому уже не скрыться, если его захотят загрызть.
В нашей семье все с первых дней понимали: репрессии исходят от самого Сталина. И именно он их вдохновитель, руководитель, стоящий во главе этой кровавой вакханалии и упивающийся ею.
Вторая волна ужаса накрыла в 1939-м, когда арестовали прадеда.
