Сегодня мы и мечтать не смеем о сыщике, который, услышав о чем-то мистическом, исполнится иронии. Появился новый жанр – мистический детектив. В нем расследователь преступлений непременно найдет некое невинное на вид зданьице, в котором-то как раз и располагается вход в преисподнюю. Собственно, в рамках расследования и нужно ответить на вопросы, за каким углом находится вход в ад и кто из этих очаровательных крошек – приспешник сатаны. Человек, который вслед за сыщиком прикладывается к иконке с глазами, увлажненными слезой умиления, не может быть преступником в принципе.
Да, конечно, были потом и патер Браун, и Эркюль Пуаро, и даже Глеб Жеглов. Но в том-то и дело, что они боролись со всякими смрадными гадами. А Шерлок Холмс боролся за беззащитных, запуганных, обманутых, угнетенных.
По большому счету серию детективов Конан Дойла вполне можно охарактеризовать как часть дедушкиного жизненного манифеста. Все имеет рациональное объяснение. Если что-то кажется или считается необъяснимым, значит, эта загадка останется для решения будущим поколениям. Все остальное – мракобесие. Дедушка часто употреблял это слово. Чаще всего, когда речь шла о ненавидимой им религии.
Всеобщее воцерковление нации шло, помню, мелкими шагами. Дедушка высовывал голову из окошечка своей башни из слоновой кости. И в ужасе быстро засовывал голову обратно. Все началось с книги Чингиза Айтматова «Плаха». Почему-то вскоре после выхода этого произведения интеллигенция заговорила о пользе религии как источнике нравственного очищения. Стали говорить что-то вроде: я исповедую веру моих предков. В «Плахе» слово «бог» было написано с большой буквы. Дедушка был в ужасе. Он восклицал:
– Мракобесы! Идиоты! Они выпустят джинна из бутылки.
Мракобесы мне представлялись чертями из пушкинских «Бесов», которые с трезубцами в передних копытах пляшут на фоне темного неба. Наверное, я недалеко ушла от истины.
А кругом постились. Крестики надели те, кто еще вчера клеймил верующих за те же крестики на комсомольских и партийных собраниях. Мусульмане надели на своих женщин хиджабы. Одна знакомая заявила мне, что Господь оберегает только крещеных детей. Предстоятели церквей приобрели статус кинозвезд: не сходят с телеэкрана.
Дедушка скончался в 1996-м. И не дожил до этого светлого праздника религии.
Впрочем, ненависть к религии у него была наследственная. Прабабушка Мария Ефимовна, та самая, с кошачьими зелеными глазами, не питала теплых чувств к религиозным соотечественникам. Юношей, которые до революции учились в религиозном училище – ешиве, она именовала не иначе как ишиботниками. Вроде и не ругательство, а звучит грубо и уничтожающе. Моя жизнь не пересеклась с временем, отпущенным моей прабабушке. Мне досталось только ее имя, которым она называла себя в миру, а не в паспорте. Дедушка очень лихо показывал, как его мать изображала ишиботника, который крутит пейс. Эта карикатура доказывала, что в семье любую религию считали опиумом для народа…
Дедушка часто повторял:
– Я не хочу жить вечно, но мне было бы очень интересно узнать, чем все закончится.
Сегодня смело могу подписаться под этими его словами.
Дедушка ненавидел недоговоренности. Наверное, поэтому ему так импонировал основательный и добротный, как английский твидовый костюм, Джон Голсуорси. Через «Сагу о Форсайтах» я продралась. Без ужаса, но и без особых восторгов. Дедушка поражался моей нечуткости и, как обычно, пресловутому отсутствию чувства историзма.
Мне хотелось трагедии, безнадежности и недоговоренности. Дедушка возмущался и в качестве последнего аргумента делал отсылку к авторитетам:
– Ты помнишь Надежду Андреевну, с которой я работал?!
Надежду Андреевну я помнила по упоминаниям о ней в разговорах.
Дедушка, не дождавшись моего ответа, эмоционально продолжал:
– Надежда Андреевна говорила, что «Сага о Форсайтах» – ее библия! У нее она всегда лежит на тумбочке у кровати!
И не таких знавали. У моей двоюродной тетки на тумбочке всегда лежит сам Марсель Пруст. И она утверждает, что не может уснуть, пока не прочитает страничек десять из Марселя Пруста.
Я же взахлеб читала «Триумфальную арку» Ремарка. Сострадала герою, безнадежно влюбленному в загадочную и прекрасную, как ее там звали…
Сейчас ничего, кроме сарказма, любовная интрига этого романа не вызывает: если взрослый, зрелый человек влюблен в идиотку и проститутку, то и поделом ему. Пусть расхлебывает то, что выбрал.
Дошла уже до того, что любовные страсти Цветаевой ничего, кроме зевоты, у меня не вызывают.
В семье все были любителями книг. Правда, несмотря на ожесточенные литературные споры и дедушкин авторитаризм, вкусы у всех были разные. Как-то мама сделала настоящую вылазку в стан врага: она выменяла сборничек стихов Саши Черного из малой серии «Библиотеки поэта» на книжечку из той же серии Марины Цветаевой. Какой скандал в благородном семействе маму ждал дома! Дедушка рвал и метал: он не понимал, как грустного и лиричного сатирика Сашу Черного можно было променять на какую-то Цветаеву. Творчества последней он не смог оценить.
