Мегалена, оставшись одна, стала думать о том, что только что произошло. Она обдумывала слова Вольфштайна, не понимая, почему они льются таким бальзамом в ее душу. Она прилегла на свою жалкую циновку. Стояла ночь, ее мысли потекли в другом направлении. Меланхоличный ветер вздыхал в уголках пещеры, и унылый стук капель дождя навевал печальные мысли. Она подумала об отце — ее любимом отце — одиноком страннике на лике земли. Или, вероятнее всего, подумала она, его душа нашла успокоение в смерти. Ужасная мысль! Если так, то она завидовала его судьбе, но если нет, это все равно было предпочтительнее ее положения. Она снова подумала о Вольфштайне, поразмыслила над его последними словами о бегстве. Какая сладостная мечта! Снова она вернулась мыслями к отцу, и слезы оросили ее щеки. Она схватила карандаш и, побуждаемая мимолетным чувством, начертала на стене своей тюрьмы следующие слова:
Черный туман объял ее мысли. Она остановилась и, устыдившись безудержности своего воображения, стерла со стены буквы. Ветер по-прежнему жутко завывал. В страхе ожидая утра, она бросилась на ложе и во сне забыла все обрушившиеся на нее беды.
Тем временем душу Вольфштайна разрывали тысячи противоречивых чувств; месть и недоступная любовь доводили его до безумия, и он решил загасить пламя, полыхавшее в его груди, кровью соперника. Но он снова подумал о Джинотти, о том загадочном вмешательстве, которое, судя по его темному взору, было не случайным. Для него это было необъяснимой загадкой, и чем больше он над этим размышлял, тем меньше понимал. Он подмешал яд незаметно, как он думал, для всех, и Джинотти тоже определенно не мог этого видеть, поскольку беззаботно сидел к нему спиной. Он решил предпринять еще одну попытку уничтожить Кавиньи, не испугавшись прежней неудачи, и решил осуществить ее сегодня же вечером.
До того как он связался с бандитами, совесть Вольфштайна была чиста — по крайней мере ее не пятнал замысел предумышленного убийства, ибо, увы, событие, слишком ужасное, чтобы рассказывать о нем, заставило его покинуть родину, ввергло в нужду и позор. Его отвага была равна его нечестивости; его разум был неразрывно слит с его целью; и что бы не решила его воля, его отвага бесстрашно выполнит, даже если у ног его разверзнется ад и попытается отвратить его бесстрашную душу от исполнения его замысла. Таким был этот грешный Вольфштайн, бесславный беглец, подлый приспешник бандитов, убийца — по крайней мере в мыслях. Он, не дрогнув, совершал преступления, он стал законченным негодяем, и его ждало вечное проклятие, муки, неведомые на земле.
— Глупая, унизительная мысль! — воскликнул он, на мгновение заглянув себе в душу. — Разве достоин я небесной Мегалены, если меня пугает цена, которую я должен заплатить за обладание ею?
Эта мысль изгнала из его сердца все остальные чувства; и, заглушив укоры совести, им овладела решимость убийства — решимость уничтожить того самого человека, который дал ему, терявшему разум от нищеты и пренебрежения, приют. Он стоял среди ночной бури в горах, проклиная вмешательство Джинотти и давая в душе клятву, что ни небеса, ни преисподняя не сумеют отвести чашу смерти от уст ненавистного Кавиньи. Неутолимая жажда души Вольфштайна, ее стремление к свободе также не способствовала отказу от этой мысли, которую разбойничья пещера не могла не вызвать. Он опять захотел испытать судьбу, он жаждал снова вступить в мир, что лишь один раз попытался сделать и всего лишь на короткое время. Однако этого оказалось достаточно, чтобы угасить его цветущие надежды и привить на ствол, который мог бы дать плоды доблестей, роковое семя порока.
Слышится ликованье демонов рока,
И ангел смерти раскинул крыла над волнами.
