Почему так сверкали эти темные глаза, устремленные на лицо Элоизы, когда та нежно спрашивала мать о самочувствии? Почему скрытая восторженная радость мелькнула в этом демоническом взгляде, когда мадам де Сент-Ирвин ответила дочери: «Я сегодня чувствую себя очень слабой, дитя мое. Если бы мы были уже в Женеве!» При этих словах они вспыхнули адским разрушительным пламенем! «Взгляну еще раз. Когда я вижу такой демонический взгляд, я понимаю, что этот человек — негодяй» — так мог бы подумать незримый слуга благости Господней, окружавшей чистую Элоизу. Но, чу! Что за вопль доносится до чуткого экстатического слуха? Это был вопль лучшего из гениев прекрасной Элоизы, он воскликнул при виде столь близкого врага невинной девушки — тот быстро стремился в Женеву. «Там, Элоиза, мы встретимся снова», — казалось, прошептал он низким гулким голосом, хриплым от промозглых могильных испарений, который словно провыл в ушах воспаленного воображения. «Мы встретимся, как прежде».
Их услужливый хозяин проводил мадам де Сент-Ирвин и Элоизу к их карете, уже отремонтированной и готовой к путешествию; незнакомец почтительно поклонился им вслед. Взгляд его темных глаз был пронзительнее, чем прежде. Казалось, он не повлиял на мать, но таинственные чувства, которые этот взгляд пробудил в душе Элоизы, были неописуемо сильны. Бледность мадам де Сент-Ирвин, щеки которой окрашивал порой лишь лихорадочный румянец, показывала, что недуг, сжигавший ее, развивается быстро, и вскоре тихо приведет ее к вратам смерти. Она спокойно говорила о своем грядущем конце, сожалея только о том, что оставит своих осиротевших дочерей без покровителя, ибо некому было их доверить. Марианна, ее старшая дочь, по желанию матери осталась в замке, и хотя она очень хотела сопровождать ее, она не стала настаивать, когда узнала, что мадам Сент-Ирвин против этого. Теперь, когда ее недуг проявился так серьезно и решительно, она уже не сомневалась — не могла сомневаться, что вскоре перейдет в лучший мир.
— Дочь моя, — сказала она, — в Женеве есть один банкир, достойный человек, которому я доверю защиту моих детей, и все мои сомнения улягутся. Но, Элоиза, дитя мое, ты так юна, ты не знаешь мира. Но храни в сердце слова умирающей матери до конца дней своих — когда ты встретишь человека, окутанного обманом и тайной, если он покажется тебе непонятным, скрытным и подозрительным — избегай его! Если такой человек станет искать твоей дружбы и приязни, будет всеми способами пытаться связать тебя обязательствами, убеждать тебя что-нибудь пообещать ему, отбрось его, как змею, как того, кто стремится заманить твою невинность на путь разрушения.
Горячая торжественность ее голоса глубоко тронула Элоизу. Она заплакала. «Я всегда буду помнить мою матушку», — почти беззвучно ответила она, глубокие рыдания вырывались из ее взволнованной груди. Сменявшие друг друга в ее воображении видения были слишком сложными, чтобы разобраться в них. И хотя она горько скорбела о близкой кончине матушки, прежде всего ее мысли занимал таинственный незнакомец. Его образ вызывал мысли болезненные и неприятные. Она хотела повернуть вспять поток этих мыслей, но чем больше она старалась, тем сильнее и мучительнее эти мысли возвращались в ее смятенный ум.
Элоиза де Сент-Ирвин была девушкой с прекрасным нравом и характером, также она обладала незаурядной чувствительностью, однако ее разум был далек от совершенства. Она была весьма подвержена предрассудкам и отдавалась, невзирая на последствия, минутному порыву. Правда, она чрезвычайно радовалась каждому успеху; и сам монастырь, в котором ее воспитывали, давший ей возможность развивать дополнительные преимущества, высоко ценимые в мире, предохранял ее разум от достижения той степени широты и превосходства, что в ином случае могло бы приблизить Элоизу к совершенству; сама рутина образования в монастыре давала ложное и пагубное направление юношеским нетерпеливым раскрывающимся мыслям. Эти чувства, будь им позволено устремиться туда, куда было предназначено природой, стали бы пособниками добродетелей и опорой ума, который теперь оказался несколько слабым. Такова была Элоиза, и потому ей требовалась беспримерная забота, чтобы не дать этим чувствам, возбуждающим каждый чувствительный разум, опереться на ее слишком слабое из-за неверной системы образования здравомыслие. Ее мать была на пороге смерти — кто теперь позаботится об Элоизе?
