— Да, да, я обещал, я сдержу слово! — сказал Вольфштайн. — Я клянусь, я выполню! — И пока он говорил, некое бессознательное чувство пробудилось в нем, укрепив его душу. Казалось, оно зародилось само по себе; он не мог, хотя и горячо жаждал этого, контролировать хотя бы собственные решения. Именно такой порыв и заставил его дать слово. Ах! Как часто в отсутствие Джинотти он противился ему! Но когда таинственный распорядитель событий его жизни оказывался перед ним, осознание бесполезности отказа вынуждало его подчиниться велению существа, которое он вопреки своему сердцу невольно признавал высшим.
— Идем, — велел Джинотти. — Час поздний, мне надо спешить.
Не сопротивляясь и по-прежнему не говоря ни слова, Вольфштайн повел Джинотти в комнату.
— Принеси вина и растопи камин, — приказал он слуге, который быстро повиновался. Вольфштайн осушил полный кубок, надеясь придать себе храбрости, ибо каждое мгновение в присутствии Джинотти воображаемые страхи усиливались.
— Ты не будешь пить?
— Нет, — мрачно ответил Джинотти.
Возникла пауза, во время которой взгляд Джинотти, полный демонического пламени, вселял ужас в душу Вольфштайна. Он сводил брови, кусал губы в тщетной попытке казаться непоколебимым.
— Вольфштайн! — сказал наконец Джинотти, нарушая пугающую тишину, — Вольфштайн!
Румянец сбежал со щек жертвы при этих словах Джинотти: он сменил положение и ждал в угрожающем и ужасном беспокойстве заявления.
— Мое имя, моя фамилия и обстоятельства, которые сопровождали мой жизненный путь, тебе никогда не узнать, и не мне об этом рассказывать.
— Неужели? — сказал Вольфштайн, едва соображая, что говорить, но по паузе он был убежден, что следует чего-то ожидать.
— Нет. Этого ни тебе не узнать, никакому другому смертному, даже если он попытается распутать окружающие меня тайны. Удовлетворись тем, что любое событие твоей жизни мне не просто известно, но свершилось благодаря моим интригам.
Вольфштайн вскочил. Ужас, от которого побледнели его щеки, уступил ярости и удивлению, он уже готов был заговорить, но Джинотти, не заметив его движения, продолжил:
— Любая зарождающаяся мысль, которая отмечена столь четкой и необычной структурой, предначертание твоей будущей судьбы, не прошли незамеченными мной. Я радовался, наблюдая в твоей юности развитие в тебе того гения, который в зрелости даст право на награду, которую я уготовил для тебя, и только для тебя. Даже когда мы были далеко-далеко друг от друга, разделенные, положим, океаном, я знал твои мысли, Вольфштайн, но не благодаря догадкам или вдохновению. Никогда бы твой разум не достиг такой степени широты или блеска, если бы я не наблюдал за каждым его движением и не учил чувства, когда те раскрывались, презирать довольство вульгарностью. Ради этого и еще некоего события, более важного, чем все, что тебе довелось пережить, я наблюдал за тобой. Скажи, Вольфштайн, — неужто это было зря?
Всякое негодование исчезло из души Вольфштайна при словах таинственного гостя: голос его, чистый, напевный и меланхоличный, наконец умолк; а его выразительный взгляд, лишенный ярости и загадочности, взирал на лицо Вольфштайна в умиротворенном добросердечии.
— Нет-нет, не напрасна была твоя опека, таинственный вершитель моей судьбы. Говори! Я сгораю от любопытства и волнения, я жажду узнать, ради чего ты так руководил мною.
При этих словах страх в его душе сменился безудержным желанием узнать, чем кончится это ночное приключение. Он вопросительно смотрел в лицо Джинотти, чьи черты озарила непривычная живость.
— Вольфштайн, — сказал Джинотти, — ты часто клялся, что я буду спокойно спать в могиле, — слушай же.
Когда не пал бы Сатана,
Ад был бы создан для тебя.
Ах! Бедная, доверчивая невинность! Неужели этот прекрасный цветок погибнет под порывами небрежения и жестокости? Воистину, нужно быть демоном, чтобы смотреть в эти кроткие лучистые глаза, на эти совершенные черты — эмблему чувствительности — и все же увлекать этот безупречный разум, свидетельством коего они являются, в море сожалений и тщетной скорби. Думаю, и демон вряд ли так поступил бы, хотя мало чьи сердца так развращены, как у злых духов, которые впервые повергли простую душу с вершины превосходства, на которой она сидела, улыбаясь, а затем возликовали, одержав адскую победу, когда та корчилась в жестоком раскаянии и пыталась скрыть свое бесполезное сожаление во прахе, бывшем плотью ее добродетелей. «Ах! Боюсь, доверчивая девушка придет!» Она не знает злобы и коварства лживого мужчины — и она погибла!
