— Злая Элоиза! Как ты можешь называть себя всеми покинутой? Взаимное обожание двух существ, не связанных никаким принуждением, — что может быть лучше? Но, Элоиза, этот разговор бесполезен. Я вижу, мы мыслим одинаково, хотя слова, в которых мы выражаем наши чувства, различны. Не споешь ли ты мне, дорогая Элоиза?
Элоиза охотно взялась за арфу. Она не хотела разбираться в том, что творилось у нее на душе, и после короткого вступления начала:
— Какой чудесный напев! — воскликнул Немпер, когда она закончила.
— Ах! — сказала Элоиза, глубоко вздыхая. — Это грустная песня, ее написал мой бедный брат, как помню, дней за десять до смерти. Это мрачная история, он не заслуживал такой судьбы. Я когда-нибудь расскажу вам, но сейчас уже поздно, доброй ночи.
Шло время, и Немпер, увидев, что действовать надо осторожнее, больше не пытался влиять на Элоизу столь ощутимо несостоятельными аргументами, но он обрел над ее доверчивой душой столь большую и непостижимую власть, что в конце концов на алтарь порока, гордыни и коварства была принесена невинность безупречной Элоизы. Ах, гордец! Едко насмехаясь над безупречностью репутации, среди лживых суждений света, почему ты отвернулся, словно от заразы, когда твоя несчастная слабая жертва приблизилась к тебе? Смотри, как струятся слезы по ее щекам! Она раскаялась, а ты — нет!
Неужели думаешь ты, развратник, исходя из принципов порочности, неужели ты думаешь, что ты вознес себя на уровень Элоизы попыткой опустить ее до себя? Нет! Неужели ты надеешься, что твое кощунство не будет замечено? Господь, которого ты оскорбил, отметил тебя! На вечных скрижалях небес записано твое оскорбление! Но преступление бедной Элоизы вычеркнуто благодаря Его милости, милосердию Того, кто знает невинность ее сердца.
Да, твое хитроумие победило, Немпер! Это лишь отягощает список твоих преступлений! Чу! Что за вопль нарушил восторженную тишину сумерек? Это призрачный стон той, кто любила Элоизу, но мертва ныне. Он предупреждает тебя — увы! Тщетно! Он умолк, но не навеки.
Вечер. Луна в безоблачном и девственном величии на свинцово-сером восточном горизонте скрывает бледные лучи в туманном облаке, словно ей тяжко наблюдать за картиной столь порочной.
Все кончено. Среди обетов мимолетного безумия удовольствий восстают сожаление, ужас и ничтожество! Они потрясают своими змеиными локонами Горгоны перед глазами Элоизы! Она содрогается от ужаса и сжимается, думая о последствиях своей неосторожности. Берегись, Элоиза! Бездна, страшная бездна разверзается у тебя под ногами! Еще шаг — и ты погибла! Нет, не отвергай своей религии — только она может стать тебе опорой среди несчастий, которыми опрометчивость столь мрачно отметила твой жизненный путь!
Печать Творца стихии чтут.
Но молнией сожженный ствол
Бросает вызов небесам.
О, если бы и сам я мог,
Как обожженная сосна,
Стоять, как памятник себе,
На одинокой вышине,
Непокоренный даже в час
Жестокой гибели своей!
Полный внимания, Вольфштайн не сводил глаз с лица Джинотти, ожидая его рассказа.
— Вольфштайн, — молвил Джинотти, — многие из событий, о которых я намереваюсь тебе поведать, могут тебе показаться обыденными, но я должен рассказывать подробно, и, хотя рассказ может вызвать твое изумление, не прерывай меня.
Вольфштайн согласно кивнул, и Джинотти продолжил:
