Поздним вечером Элоиза вернулась с похорон матери, печальная и расстроенная. Но даже под гнетом горя ее разумом овладели удивление и потрясение, удовольствие и благодарность, если кто-нибудь мог это заметить, когда она все перечитывала строки записки, которую все еще сжимала в руке. Час был поздний, луна зашла, но бесчисленные звезды украшали почти бесконечный небосвод. Нежные лучи звезд мерцали на ровной поверхности озера, едва волнуемого вечерним зефиром, и его волны медленно накатывали на берег. Торжественная сень сосен, перемежавшихся тополями, отбрасывала неясные тени на воды, и соловей, сидя в одиночестве в боярышнике, наполнял чуткую тишину вечера благодарственной песнью печали. Чу! Его переливчатые рулады возносятся в ночной тишине и тают вдалеке долгими и пышными каденциями, уносясь с бесчувственным ветром, который длинными взмахами проносится по долине. Ах! С каким же печальным восторгом тот, чей милый друг сейчас далеко-далеко, прислушивается к этим нотам! Возможно, он слушал эти песни вместе с другом, с тем, кого любил: они могут больше никогда не коснуться его слуха. Увы! Такова печаль. Я даже сейчас вижу, как он сидит на скале над озером в безумной апатии и печально считает дни, прошедшие с тех пор, как они так быстро пролетали в обществе того, кто был ему дорог.
Элоиза спешила к развалинам аббатства на южной стороне озера. Благоговейное предчувствие наполняло ее душу; она с любопытством и страхом озиралась по сторонам, напрасно убеждая себя, что в темных закоулках не затаилась какая-нибудь тень.
Она дошла до аббатства. В печали павшего величия обширные руины возносили свои стрельчатые проемы окон к небесам. Вокруг были кучи камня. Кроме писка летучих мышей, ничего не нарушало царящей здесь тишины. Здесь Элоизе предстояло встретить незнакомца, который притворялся ее другом. Увы! Бедная Элоиза поверила ему. До назначенного времени был еще целый час, и Элоиза ждала. Аббатство навевало на нее воспоминания о таких же руинах вблизи замка Сент-Ирвин. Это напомнило ей песню, которую Марианна сочинила вскоре после смерти их брата. И она тихонько запела:
Она умолкла. Меланхоличный звук ее ангельского голоса затих далеким эхом, и снова воцарилась тишина.
Быстро приближался назначенный час, и, прежде чем пробило десять, незнакомец огромного роста и сложения подошел к руинам обители. Не останавливаясь и не глядя по сторонам, он быстро приблизился к Элоизе, которая сидела на каком-то бесформенном обломке, и отбросил плащ, окутывавший его фигуру. Перед ее изумленным взором предстал тот самый незнакомец, которого она встретила в Альпах и который с тех пор непрестанно волновал ее думы. На мгновение она оцепенела от удивления, попыталась вскочить, но незнакомец с ласковой силой схватил ее за руку и заставил остаться на месте.
— Элоиза, — сказал незнакомец голосом, полным пленительной нежности, — Элоиза!
И деликатность его речей в мгновение ока изменила все, что творилось в душе Элоизы. Она не удивилась, что он знает ее имя, она не ощущала опасности от таинственной встречи с человеком, от одного упоминания о котором так недавно ее охватила бы дрожь. Нет, мысли, теснившиеся у нее в голове, были смутны. Она несколько мгновений рассматривала его, затем, спрятав лицо в ладонях, громко разрыдалась.
— Что огорчает тебя, Элоиза? — спросил незнакомец. — Как горько, что такая душа, как твоя, страдает от горя!
— Ах! — воскликнула Элоиза, забыв, что говорит с чужим человеком. — Как же укрыться мне от горя, когда в мире, наверное, не осталось ни единого существа, которого я могла бы назвать другом! Ни одного, кого могла бы я просить о покровительстве!
