— С ранней юности одна страсть повелевала моим разумом и чувствами, прежде чем она угасла от пресыщения, — любопытство и желание открыть тайны природы. Это желание совершенствовать ум, причем небезуспешно, в различных областях знаний, ведших к вратам мудрости. Я предался изучению философии, и та пылкость, с которой я ей предавался, предвосходила мои самые оптимистические ожидания. Меня не интересовала любовь, и я удивлялся тому, зачем люди так упрямо стремятся связать себя со слабостью. В конце концов натурфилософия стала той самой наукой, к которой я устремил мои жадные вопросы; таким образом я пришел к череде запутанных размышлений. Я думал о смерти — я вздрагивал от этих мыслей и, будучи эгоистичным и думая лишь о себе, сжимался от ужаса при мысли, что придется вступить в новое существование, неведомое мне. Предстоит ли мне заглянуть в самые отдаленные уголки будущего или нет — я не могу умереть. «Разве эта природа, материя, из которой она создана, не будет существовать вечно? Ах! Я знаю, что будет существовать, и благодаря напряжению энергий, дарованных мне природой, я знаю, что так будет». Таково было мое мнение в ту пору. Затем я уверил себя в том, что Бога не существует. Ах! Какой непомерной ценой я приобрел убежденность в том, что Он есть!!! Будучи уверенным, что священничество и предрассудки — это вся религия, невозможно предположить существование высшего существа. Я верил в самодостаточность природы и ее превосходство и потому не думал, что может существовать что-то, кроме природы.
Мне было около семнадцати лет. Я погрузился в бездны метафизических расчетов. При помощи запутанных аргументов я убедил себя в том, что Первопричины не существует, и всеми сочетаниями методов, касавшимися сути вопроса, я почти доказал, что не может существовать ничего, не видимого человеческими глазами. Прежде я жил только для себя. Мне были безразличны другие люди, и, если бы рука судьбы стерла из списка живущих всех друзей моей юности, я остался бы безразличным и не испугался бы. У меня во всем мире не было друга, меня ничего не интересовало, кроме меня самого. Поскольку мне нравилось рассчитывать эффект яда, я испытал один, составленный мной, на юноше, который оскорбил меня. Он протянул месяц, умер в ужасных мучениях. Когда я возвращался с его похорон, на которых были все студенты колледжа, в котором я получил образование (Саламанка), череда странных мыслей посетила мой разум. Теперь я пуще прежнего боялся смерти и, хотя я не имел права ожидать, что моя жизнь будет более долгой, чем у прочих смертных, все же думал, что существует способ ее продлить. И почему, убеждал я себя, погрузившись в меланхолию, почему я должен предполагать, что эти мускулы или ткани сделаны из более прочного материала, чем у других людей? У меня не было оснований думать иначе — в конце отмеренного природой срока для атомов моего тела я, как и все прочие люди, исчезну, возможно, навеки. И в горечи моего сердца я проклял природу и шанс, в который я верил; и в приступе исступления, вызванном противоборством страстей, я в отчаянии упал у основания высокого ясеня, причудливо возвышавшегося над стремительной рекой.
