Вот видишь? Они есть. Кто бы тебе и что ни говорил. Торн улыбнулась своим мыслям. Несмотря на то, что отправляясь в Роур за Найрин, она была абсолютно уверена в том, что отбросила от себя все: и свою веру, и свои клятвы, и свой народ, правда о том, что Небесных Сестер не существует, стала для нее тяжким ударом. Впрочем, до конца она в это так и не поверила, просто не могла, потому, что каждая секунда ее существования и каждый глоток воздуха доказывали обратное. Вот только теперь этому было еще и другое подтверждение в лице Великой Царицы, вокруг которой постоянно ощущалось светлое и сильное Присутствие чего-то такого, отчего Торн чувствовала себя маленьким толстым щенком, что готов упасть на спину в теплую траву и кататься по ней, ловя неловкими лапами бабочек. Сравнение казалось корявым и слишком детским, но почему-то очень правильным. В последние дни она старалась быть поближе к Великой Царице, если это позволяла служба и дежурство по лагерю, потому что только рядом с ней тяжелые мысли хоть немного отпускали Торн и позволяли чуть-чуть расслабиться.
Торн до сих пор еще не знала, как относиться к тому, что Лэйк убила ее ману и заняла ее место во главе Каэрос. После обретенного в Кренене знания Торн была убеждена в том, что так и нужно, что поступок Лэйк – правильный. Вот только внутри все равно скребло. Несмотря на то, что они почти не общались, несмотря на долгие и тяжелые даже не отношения (это словно здесь не подходило), скорее уж, на вынужденное общение, Торн все равно была по-своему привязана к ману. Пусть даже и привязана не чем-то хорошим, – теплые общие воспоминания их точно не связывали, но у Ларты были долги к Торн, пусть и сама она так не считала. А может, сама Торн никак не могла отпустить свое прошлое и смириться с тем, что ману никогда и ни при каких обстоятельствах не будет ценить ее как собственную дочь… Все это было слишком сложно, слишком запутанно и муторно для нее. Но она совершенно точно знала одно: чего-то она все-таки ману не договорила, чего-то не досказала, и это что-то теперь навсегда повисло между ними, подпитанное горьким запахом жертвенного костра, на котором сжигали Ларту.
Церемония Прощания с бывшей царицей была какой-то неправильно торопливой и скомканной. Анай словно хотели поскорее избавиться от ее тела, как от воспоминания о пережитом кошмаре. А может, их еще и грызла вина за то, что они сами поддались ее влиянию и позволили ей сотворить с кланом то, во что он превратился к моменту прихода Лэйк к власти. Не у одной Торн было странное ощущение стыда и собственной никчемности, когда она прощалась с ману.
Из-за изуродованного лица тело Ларты целиком завернули в белый саван и положили на небольшой костер. Бывшей царице полагался костер того же размера, что и у обычных разведчиц, потому что всю свою сакральность она теряла в момент поражения в ритуальном поединке, но и тут получилось как-то странно. Древесины в степях вообще не было, а того, что нашли в обозе, было откровенно мало даже для обычного Прощального костра. Впрочем, простых разведчиц сейчас сжигали пламенем Роксаны Каэрос или помогали Боевые Целительницы, а для Ларты все-таки разожгли костер, но он был гораздо меньше того, что соответствовал ее сану.
Отсыревшие за осень и покрывшиеся ледяной коркой ветви кустов никак не желали гореть, поминутно затухали и плевались горьким дымом. Вокруг костра суетились разведчицы, все время нагибаясь и нашептывая над дровами, чтобы огонь Роксаны, наконец, обхватил их. У Торн от дымной вони кружилась голова и слезились глаза; ей казалось, что разведчицы выглядят так, будто кланяются ее ману в последний раз, будто даже после смерти Ларта заставляли их гнуть свои шеи и терпеливо раздувать никак не желающее взяться пламя. А с другой стороны будто бы Сама Роксана никак не желала принимать к себе тело Ларты, и по ее воле лишь крохотные язычки пламени скользили по отсыревшим дровам, выделяя больше едкого дыма, чем тепла.
Прошло много часов, прежде чем тело Ларты все-таки догорело дотла, и все это время Торн, словно оцепеневшая, стояла возле костра и смотрела на него. Она продрогла, была голодна, устала до крайности, но она не двинулась с места, отдавая честь погибшей царице Каэрос. Разведчицы, что провожали ее, одна за другой отговаривались какими-то делами и уходили, почти бежали, поджав хвосты, будто им было стыдно, и, в конце концов, у костра царицы осталась одна Торн. Именно ей пришлось молить Роксану и поддерживать пламя до тех пор, пока даже почерневшие и неузнаваемые кости Ларты не обратились пеплом. Она же собрала прах ману в небольшую погребальную урну.
К тому времени совсем стемнело, и лишь звезды смотрели на Торн, когда она открывала крылья и взлетала повыше над лагерем. Никто не обращал на нее внимания, все были заняты поздним ужином, спали или стояли на страже. В шатре цариц велось совещание, и они, сидя за устеленным картами столом, решали судьбы мира. А Торн, прижав к груди урну с прахом ману, летела все дальше и дальше от лагеря анай.
