В конце концов, она осталась в абсолютном одиночестве, и вокруг не было ничего, кроме бескрайней белой степи. Торн летела и думала о том, сколько Ларта сделала для своего народа. Она ведь была поистине необыкновенной царицей, подходящей Каэрос, как клинок подходит ножнам. И когда же случился тот тонкий, словно сухая былинка, момент, когда ее крепость духа, сила воли и неутомимое стремление вперед обернулись против ее же собственного народа? Из тебя вышла поистине любящая жена, отчужденная и черствая ману, прекрасная царица для войны и совершенно неподходящая – для мира. Кем же ты была, Ларта? Торн подняла глаза к холодному небу, гадая, позволила ли Огненная ей зажечь себе собственную звезду в этом бесконечном океане крохотных пылинок света. И знала ли я когда-нибудь тебя, настоящую, ману? Хоть один краткий миг?
В сознании вдруг что-то шевельнулось, как слегка колыхается сочная зеленая трава под едва ощутимыми прикосновениями ветра. Торн почти что навострила уши, прислушиваясь к себе. Легкое-легкое ощущение, словно касание чужого разума, почти как когда с ней говорили волки. Наверное, если бы она сама ни была зверем, то никогда бы не почувствовала этого, но Торн упрямо вцепилась в ощущение, бережно сохраняя его, словно последний затухающий уголек, между ладоней. Звенящая ниточка окрепла, потеплела, а потом развернулась прямо перед внутренним зрением в странную, смутную, совсем туманную картину.
Она, крохотная, кое-как ковыляет на двух ногах по каменному плато в сторону своего дома. Высокие ступеньки порога, на одной из них отколот камень, и за нее неудобно цепляться, чтобы влезть. Ноги почти что не идут, настолько они еще не привыкли ступать по земле. Равновесие держать тяжело, но Торн старается, закусив губу и помогая себе руками. Она подходит к самому крыльцу и опирается на него крохотными ручонками, совсем мягкими и пухленькими, с глубокими ямочками на тыльной стороне ладоней, там, где потом образуются грубые и стершиеся от ударов костяшки.
Она держится за порог и слышит странный звук, похожий на скулеж побитой собаки. Не совсем понимая, что происходит, Торн поднимает голову и, хлопая глазенками, видит ману. Та сидит за столом и, закрыв глаза рукой, вздрагивает всем телом. В другом ее кулаке зажата голубая ленточка. Торн говорили, что этой лентой ее мани перевязывала свои волосы, но мани она никогда не видела, а ману – Воин, и волосы у нее короткие. Зачем же ей тогда ленточка?
Торн осторожно поднимает совсем непослушную ногу и пытается влезть на ступеньку. Вот только противный каменный скол попадает прямо под еще совсем негибкую и неслушающуюся коленку, и она соскальзывает назад, плюхаясь тяжелым задом на нижнюю ступеньку. На звук ману оборачивается, и в ее мокрых глазах что-то такое тоскливое, такое звериное, что Торн становится страшно. Тогда она открывает рот и плачет, сверкая в небо только что прорезавшимися мелкими зубами.
Ману откладывает в сторону ленту и встает. Торн видит ее приближающиеся сапоги, а потом сильные руки поднимают ее, и ей уже совсем не грустно, совсем не страшно. Она обнимает ману за шею и с интересом принимается перебирать ее тонкий хвостик на затылке. Руки у ману шершавые, и одна из них тепло и бережно гладит по спине, успокаивает.
- Одни мы с тобой остались, доченька, – едва слышно говорит ману, а потом обнимает ее покрепче и прижимает голову к боку Торн.
На этом видение и оборвалось. Торн только нахмурилась и заморгала, глядя на урну в своих руках. Внутри почему-то было горько, хоть видение и не несло в себе ничего плохого. Если уж по чести, то оно было единственным светлым и счастливым воспоминанием из всех, что остались у Торн от Ларты. По крайней мере, она не помнила больше ни одного случая, чтобы ману дотрагивалась до нее или что-либо говорила ей таким тихим и теплым голосом.
- Спасибо тебе, – тихонько пробормотала Торн, не зная, к кому обращается: к себе, Ларте или Роксане, что вернула ей такой давно забытый момент, пусть он и не был самым счастливым.
А потом решительно открыла пробку и высыпала вниз прах Ларты.
Пепел медленно осыпался на белоснежный снег, пронзенный светом мириадов звезд и казавшийся под их лучами тоже серебристым, будто прозрачный женский шарф или шлейф легкого платья. Торн заморгала, приказывая себе не поддаваться грусти. А потом развернулась и полетела назад в лагерь, оставляя за спиной испещренный черными точками пепла от сожженного тела царицы Каэрос Ларты белый снег.
