Все, о чем он думал эти долгие недели пути, все, на что он надеялся, летело прахом. Реальность, которую Тьярд создал в своей голове, в которую поверил всем сердцем, словно карточный домик рассыпалась от легкого толчка отцовской руки, и не осталось ничего, лишь горечь внутри и страшная обида. Ингвар смотрел на него почти что с жалостью, и губы его слегка кривились от презрения. И он прав, горько сказал себе Тьярд. Я всего лишь ребенок, настроивший песочных замков на берегу. Я так планировал весь этот разговор, что совсем забыл о том, что действительно важно было сказать. Я забыл о том, почему для меня это важно.
Он закрыл глаза, изо всех сил собираясь с мыслями. Отец не верил ему, считал его ребенком, безответственным юнцом, отправляющимся на подвиги приключений. И на какой-то миг Тьярд поверил ему, позволив воле отца сломить, прижать к земле, безжалостно давить ногой то золотое, легкое и бесконечно сильное, что Тьярд с такой любовью растил. А все потому, что Тьярд берег эту правду, как зеницу ока, как драгоценный цветок, нуждающийся в заботе и ласке, как что-то, что он должен был защищать. Хотя вся истина состояла в том, что это, обретенное им на развалинах Кренальда, должно было стать оружием и защищать его самого. Я проигрываю ему только потому, что считаю, что проиграл. Я думал так с самого начала: что у меня ничего не получится. Пытался разуверить себя в этом, но ведь был уверен в том, что проиграю.
Тьярд выдохнул весь воздух из легких, собирая в кулак всю свою волю. Это было так страшно, страшнее всего на свете, потому что он думал, что это страшно. А потом он открыл рот и сказал:
— С севера через Роурскую степь сюда идет восемьсот тысяч дермаков. Думаю, вы уже сталкивались с этими тварями, потому что мы видели их армию, марширующую на юг, когда только направлялись в сторону Кренальда. Если нет, то говорю тебе сразу: договориться с ними не получится, потому что это животные, а не люди. Они умеют только убивать и ничего более. С ними около пяти тысяч очень сильных крылатых тварей стахов, несколько Свор одноглазых псов величиной с лошадь, безглазые воины, сильнее десяти наших каждый, и пять сотен ведунов, способных сражаться. Сколько бы кортов ты ни собрал, мы не сможем остановить такую армию. Нам нужны союзники.
Отец молчал, оценивающе глядя на него, но Тьярд приказал себе не бояться ничего под этим взглядом. Не было на свете ничего, что могло бы напугать его, после того, что он уже видел. Он видел смерть и видел возрождение, он видел величайшее чудо в истории его народа, а может, и в истории всего Этлана. Он чувствовал, как сказка прямо в его теле становится реальностью, как приходит что-то новое, звеня так напряженно и радостно. Нет воли выше воли бога, ни один человек не способен сопротивляться ей.
— Я заключил договор с молодой Дочерью Огня Каэрос, которая вернется в свое племя и оспорит звание царицы. Мы поклялись, что между вельдами и анай во веки веков отныне будет мир. — С каждым сказанным словом говорить становилось проще, и Тьярд чувствовал, как распрямляется спина. Нет, взгляд отца не стал легче, и тем более в нем не было ни капли понимания или доверия, но Тьярд не пытался ему ничего доказать. Он исполнял волю бога. — В знак заключения договора я отдал ей копье Ярто Основателя, а взамен получил этот кинжал. — Тьярд вытащил из-за пояса волнистое лезвие долора и показал его отцу. — В этом кинжале — душа народа анай, он — символ их богинь и их племени. Она отдала его мне сама, подкрепив им свое слово, и я знаю, что она сдержит его. Анай выйдут плечом к плечу с вельдами биться против дермаков, и с их помощью мы сможем одержать победу.
— Анатиай падут через несколько дней, когда я приведу свои войска к Молнии Орунга, — спокойно проговорил Ингвар, отпивая чая, — потому что на то воля богов.
