Прошло три месяца. Я не очень-то ждала, что Арман будет мне писать, но каждый визит почтальона оставлял легкое чувство обиды. Утешение я находила в мыслях о магазине: дела шли неплохо, книг становилось все больше, и они все еще умещались на полках. Я подозревала, что объяснение лежит в области сверхъестественного. Может, мистер Фитцпатрик наложил на магазин какое-нибудь заклятие? По ночам, мучимая бессонницей, я готовила себе какао и садилась на пол, завернувшись в одеяло. Дыхание книг, знакомое с детства, успокаивало: мне чудился шепот историй, прячущихся между страниц. Правда, теперь к ним добавлялся и другой звук. Я подходила к стене и, чувствуя себя очень глупо, прикладывала к ней ухо. Казалось, я могу слышать скрип, будто ветви гнутся от ветра. Я улыбалась и часто засыпала прямо так, прижавшись к дереву, а над головой у меня шумело темно-зеленое море.
Когда я проснулась, еще не рассвело; нежный персиковый свет струился в окна. Мне снился очень яркий сон, из тех, которые оставляют после себя чувство незавершенности, будто ты не в состоянии до конца постичь их смысл. Я видела отца: он слушал книги и улыбался. Потом велел и мне тоже прислушаться. Я поднесла книгу к уху и услышала сердцебиение. Сильный удар, а за ним легкий, слабый, и так снова и снова. Понимание пришло ко мне внезапно, будто свалилось с неба. Я положила руку на живот и ощутила толчок.
С тех пор как я вернулась домой, у меня не было месячных, и я списывала все на стресс, на последствия путешествия – одним словом, искала любое объяснение, кроме самого очевидного. Теперь я касалась живота и понимала, в чем действительно было дело. По щеке скатилась слезинка.
– Да уж, будет непросто, – прошептала я, обращаясь не то к себе самой, не то к стенам магазина. Однако я не могла отрицать, что радуюсь. Ребенок… Ребенок! Меня захлестывали противоречивые чувства: страх, возбуждение, тревога, благодарность. Я ощущала, что слишком молода, чтобы стать матерью, но от мысли, что у меня будет семья, захватывало дух.
Я потеряла счет времени, воображая, как сильно все изменится в будущем, и в тот день открылась весьма поздно. Казалось, это начало моей новой жизни. Все было исполнено радости и какого-то потаенного смысла, в каждом покупателе я видела ребенка, которым он был, или родителя, которым он еще станет. Я чувствовала, что все мы связаны в этой вселенной. Когда посетителей не было, я представляла себе, как внутри меня растет жизнь, будто маленький бутон еще не раскрывшегося цветка: нечто красивое, что одним своим присутствием сделает мир ярче.
Лишь с наступлением темноты моя радость немного померкла. В мой радужный мир ворвалась реальность – в образе Мэттью, который пришел забрать арендную плату. Я должна была сказать ему: в конце концов, через месяц-другой он и сам обо всем догадается, а через шесть месяцев здесь и вовсе будет двое жильцов вместо одного.
Тяжесть навалилась на сердце. Боже, что Мэттью подумает обо мне? Хотелось закрыть магазин, защититься его стенами, спрятаться здесь навечно.
Через несколько недель, когда со вскрытием было покончено, тело передали для захоронения. Мы решили, что я должна присутствовать на погребении, чтобы отвести от себя подозрения; впрочем, не «мы», а мадам Боуден. Она так спокойно и уверенно вела себя, что я начала задаваться вопросом, не помогла ли она и кому-то из своих мужей отправиться на тот свет. А еще она весьма дальновидно поступила, обеспечив мне алиби, – это я теперь понимала четко.
– Почему вы делаете это для меня? – спросила я как-то вечером, когда не могла уснуть, хотя очень устала. Стоило мне закрыть глаза, как в голове тут же начинали проноситься неприятные картины недавнего прошлого.
– Делаю что? Я лишь хочу быть уверенной, что справедливость восторжествует.
– Но вы делаете ровно обратное… Все случилось не так.
Я все еще не могла точно сказать, что случилось. Он был так пьян, что потерял равновесие и упал? Я прокручивала сцену в голове раз за разом, и казалось, что Шейна толкнули, но кто? Или… что? Какая-то невидимая сила? А может, мадам Боуден – не та, кем кажется? Я не могла решить, считать ли ее дьяволом в юбке или моим ангелом-хранителем. Читать ее было сложно: мешало обилие историй. Слишком много на одну жизнь. Она как-то сказала, что актер внутренне перевоплощается в каждого из своих персонажей; как знать, может, их призраки всё еще живут в ее душе.
– Марта, вот что случилось: Шейн заявился сюда пьяным и с дурными намерениями. Он сам виноват в собственной гибели, и это единственная правда, которую тебе стоит помнить.
Она звучала очень убедительно, и каждый раз, когда мне казалось, будто я тону, ее слова становились для меня спасательным кругом. Я не знала, чего ждать на похоронах. Моя семья, родители Шейна… Может, попросить Генри поехать со мной? Нет, это было бы неправильно сразу по ряду причин. К тому же я так и не позвонила ему. Шок от смерти Шейна парализовал меня. Я пыталась написать, но что? Нет, мне надо было увидеться с ним вживую.
