– Если честно, я никогда и не думала, что вы друг другу подходите.
– Ой, ну теперь-то легко говорить, конечно.
– Слушай. – Люсинда переложила ребенка с одной руки на другую. – Эта женщина, которую ты встретил в Ирландии. Если хочешь, чтоб у вас все срослось, тебе нужно сбросить багаж прошлого.
– Господи, тебя послушать, так я прям завидный жених! Все. Я полагаю, время этого сеанса сестринской любви и обмена опытом подошло к концу.
В общем, я поехал навестить отца и оказался где-то в Уэльсе, в сельской местности. Мать дала мне адрес: старая полуразрушенная усадьба, которую благотворительные организации превратили в центр для наркоманов и алкоголиков на реабилитации. Если честно, почти идиллия: овощи на приусадебном участке, доска объявлений, где рекламировались самые разные занятия – от медитаций до керамики… Не в таком месте я ожидал найти отца. Может, именно поэтому он выглядел так хорошо, когда сбежал по старой каменной лестнице на лужайку перед домом, чтобы встретить меня. Оплывшие черты лица и нездоровая краснота ушли, и передо мной стоял загорелый мужчина с небольшой козлиной бородкой.
– Генри, сынок! – воскликнул он. Кажется, собирался обнять, но передумал, и мы просто пожали руки. – Рад тебя видеть.
Я долго ехал на поезде, много лет ненавидел его, а еще почти не спал этой ночью, потому что Фелисити плакала, так что сказать ему мне было нечего. По крайней мере, в голову не приходило ничего дружелюбного.
– Это не светский визит, – отрезал я, когда мы двинулись по тропинке, помеченной как «Созерцание реки».
Мое невозмутимое лицо скрывало две противоположные эмоции: облегчение, что у него на самом деле все хорошо, и горечь из-за того, что он столько лет шел к этому. Отец казался счастливым; одновременно хотелось набить ему морду и угостить чашкой чая, чтобы расспросить обо всем подробнее.
– Я скоро возвращаюсь в Ирландию, – сообщил я, будто он был в курсе, что я вообще куда-то уезжал. – Напал на след одной рукописи.
– Помню, ты коллекционировал книги в детстве, – кивнул отец, будто мы просто вспоминали старые добрые времена. Будто теперь, когда у него появилось время и желание, мы могли говорить как никогда раньше.
– Я коллекционировал еще и памятные вещи. Помнишь, я нашел то письмо от Толкина?
Это был удар ниже пояса, но я ничего не мог с собой поделать. Как смеет он вдруг претендовать на роль в моей жизни, которую никогда не играл? Я взглянул на отца и увидел, что он пристыженно опустил голову. Что ж, пусть изображает жертву сколько хочет – я не куплюсь.
Мы остановились на берегу реки и уставились на спокойные воды, медленно плывущие мимо нас. На мелководье я заметил тени каких-то рыбешек. Украдкой покосившись на отца, я увидел нечто искреннее в его лице. Впервые – человека, а не карикатуру, которой он был для меня (а может, и для себя самого). Он казался обиженным, и это чувство мне было хорошо знакомо.
– Я не могу сказать ничего, что бы изменило прошлое.
А вот это что-то новенькое. Прежде он бы пытался давить мне на чувства, умолять, придумывать себе оправдания. Сейчас он звучал как человек, который сознает последствия своих поступков.
– Мне правда жаль, что я не был вам с Люсиндой отцом, в котором вы оба нуждались. Я стыжусь того, как обращался с вами, и во многом именно от этого чувства стыда я и уходил в запой прежде.
– И что же изменилось? – Я продолжал изучать свои ботинки, мечтая, чтоб они унесли меня куда подальше. Однако почему-то никуда не двигался.
– Честно говоря, Генри, я не могу обещать, что на этот раз все сложится иначе. Но мне здесь оказывают помощь. Я впервые действительно вижу, что зависимость – это болезнь, и само осознание этого факта почему-то очень помогает.
Болезнь. Надо признать, я тоже никогда не задумывался об этом. В моих глазах он просто получал удовольствие, а мы расплачивались за то, что он предпочитал выпивку семье.
– Ни один алкоголик не наслаждается выпивкой, – сказал отец, будто бы прочитав мои мысли. – Ты не можешь думать ни о чем другом с той минуты, как открываешь глаза поутру, но алкоголь ощущается как яд.
Впервые я видел в нем некую внутреннюю борьбу. В моих глазах он был монстром, а сейчас вдруг из-под этой оболочки показался человек. Я изо всех сил старался не разрыдаться от мысли обо всем, что мы потеряли, мне хотелось ударить его, чтобы он понял, как больно это было.
– Я не имею никакого права говорить тебе это, и моей заслуги в этом точно нет, но, Генри, сынок, ты вырос замечательным человеком.
Я кивнул, как бы признавая, что он это сказал, но понятия не имел, как реагировать. Оставаться дальше было невыносимо, и я сказал, что мне нужно на поезд.
– Может, ты приедешь ко мне еще когда-нибудь? Вместе с твоей сестрой и Фелисити?
– Может. Я спрошу.
