— Но такого просто не бывает! — восстал против этого очевидного факта рассудок Симона. — Кто-то ведь управляет Метрополией! Кто-то отправляет аэростаты смерти «за Горизонт»! Кому-то выгоден этот конфликт! Все ведь не может происходить без чьей-то воли! Такого просто не может быть! Но при этом, однако… Я все не могу вспомнить облик генералиссимуса… Не потому ли, что алого графа и не существовало никогда? Нет… Это просто бред какой-то! Должно же быть рациональное, даже этой безумной ночью, объяснение этому феномену… — содрогнулся Симон от взрыва позади себя, который отбросил Лилу с ее животным в сторону, а самого Симона припечатал к алой обшивке трона. Вжавшись в это кресло, Симон с ужасом смотрел, как пол и потолок зала насквозь пронзает пламя, которое плавит все помещение, пожирая одно за другим тела на полу, в то же самое время в его памяти возникли слова профессора с очередной лекции: 'Аборигены острова считают, что весь мир состоит из желаний и все их можно реализовать, заплатив своей кровью как платой за страдания. Так, отдав свою кровь определенному божеству, можно на время получить его силу — будь то способность летать, управлять флорой или фауной, вызывать дождь и молнии или же летать по небу. Одна сила, однако, стоит выше остальных — способность давать и отбирать жизнь, которую особенно почитали аборигены и приносили еще больше жертв во имя этой силы. И это то, что может, с одной стороны, согреть от холода весь мира и в то же время сжечь его дотла. Сила самого солнца и это…
— Пламя… — сухими и потрескавшимися губами прошептал Симон, глядя на то, как из столба пламени проявляется алый призрак с черным скелетом на его спине.
— Мама умерла, сынок, — положив руку на плечо Симона, с мокрыми от слез глазами проговорил Реггс.
Симон-младший чувствовал, что он может, нет, просто обязан тоже скорбеть так же сильно, как его
В реальности же ни одно из этих предположений не имело никакого смысла, поскольку все, что произошло, являлось просто сменой обстановки. Как неумолимые волны истории смыли с его уровня восприятия все тяготы жизни в детском доме, точно так же очередной прилив реальности стер очередной рисунок на песке, где он играл. И тот образ, который он так тщательно выводил — в виде гневной мачехи или же, напротив, любящего самоотверженного человека, навсегда остался лишь в его памяти, которая могла обмануть его, приписывая несуществующие качества для тех или иных аспектов его субъективного взаимодействия с Ирис.
Симон перевел свой взгляд сначала с отца на ничего не выражающее лицо своей матери с полуоткрытым ртом, а затем на свою бабушку — мать Ирис, которая сидела рядом и гладила свою дочь по голове, как будто бы она была еще жива и не умерла, а просто вновь потеряла сознание из-за воздействия накопившейся в ее крови пыли от энергетических кристаллов. Нелепый вид бабушки, которая улыбалась сквозь слезы, вызвал в Симоне больше горечи, чем бледное лицо его матери, поскольку страдания живых выглядели куда более невыносимыми, чем окончание всех трудностей тех, кто уже не мог ничего испытывать. Вместе с этой мыслью Симон вспомнил также и про свой оберег, который дала ему бабушка. Достав его из кармана штанов, он не поверил своим глазам — на небольшом образке, который он держал в своих руках, не было никого. Изображение Богини на нем просто испарилось, оставив лишь фон бардового цвета, на который было как будто бы даже больно смотреть не отрываясь. Ощущая давление внутри головы, Симон зажмурился, чувствуя, что его глазам необходима небольшая пауза. Однако, судя по всему, зажмуриться его заставили не столько слезы, которые готовы были выступить не его глазах, но фиолетовая сетка узоров, которую, казалось, кто-то выжег прямо на его сетчатке.
