На юношу брызнула, как ему показалось, кровь его отца, когда он соскользнул в его воспоминания. Травматичный момент, однако, уже вытеснился образом горящих джунглей, которые, казалось, состояли не из деревьев, а из острых кольев с пронзенными аборигенами. Одно из таких орудий пыток уже выравнивал так, чтобы оно не упало, его повзрослевший отец.
Присмотревшись повнимательнее, Симон заметил, что эти трупы на кольях, а также языки пламени, что их обвивали до боли напоминают узоры в их гостиной, в которую он тут же вновь перенесся обратно, теперь четко видя взаимосвязь между богатствами его семьи и теми преступлениями против человечества и человечности, в которых был замешан его отец.
Рука отца, которой он разбил в кровь лицо Симона, дрожала:
— Ты… Ты маленькое отродье! Может, действительно из-за тебя Ирис и погибла! Из-за твоего этого проклятия, из-за всего этого… — голос Симона-старшего дрогнул, — или это все из-за меня! Из-за того, что мы с Ирис не подходили друг другу! Мы не смогли завести ребенка! А я так хотел, чтобы у нас были двое — девочка и мальчик! Поэтому-то я и взял изначально квартиру на три комнаты! А ты… Ты… — Реггс-старший вновь было замахнулся для удара, однако кулак его в воздухе разжался, — прости, прости меня, Симон… Но я просто не понимаю, что мне теперь делать! Я хотел любви! Просто…
— … хотел, чтобы меня любили! — услышал всхлипы со стороны, которые, однако, принадлежали не его отцу, а маленькой девочке, которая утопала в объятиях матери, что тщетно пыталась ее успокоить.
— Когда это все закончится? — дрожала Лила. — Я уже так не могу! Я не могу контролировать свое тело и голову! Мне страшно! И меня все избегают! Это никакой и не дар вовсе! Это самое настоящее проклятие!
— Все будет хорошо, дорогая, все будет хорошо… — продолжала гладить Лилу Арджуна, — с тобой все в порядке…
— Ничего не в порядке! Я вижу все эти страшные картины, когда теряю разум! Я вижу эту черную силу, что скачет с планеты на планету как вирус! Я вижу, что она творит на этих голубых дисках. И я вижу это страшное, это жуткое сердце на спине белоснежного демона! А иногда мне кажется, что оно бьется в моей собственной груди! Что этот демон живет во мне! И в то же самое время, что мы все находимся во чреве этой твари, что все мы с детства заложники этой злой силы!
— Все будет хорошо, хорошо, мы найдем хорошего специалиста в Метрополии и тогда…
— Мы не покинем этот остров никогда, мама! Разве ты не понимаешь? Мы никому там не нужны! О, Богиня, зачем ты даешь мне ложные надежды! Зачем ты, мама, только родила меня? Чтобы я страдала и видела все эти ужасы, что уже произошли и только произойдут со всеми нами?
Женщина замерла на мгновение и спокойно ответила:
— Я родила тебя не ради страданий, дорогая, но для того чтобы любить. И мне очень жаль, что я оказалось матерью, которая ничего нет может сделать для тебя, но я тебя умоляю, раз уж ты уже оказалась здесь… Попытайся сделать этот мир лучше, чтобы…
— Ты себя хоть слышишь, мама? «Раз уж ты оказалась»! Ты беспощадна, мама! Ты родила меня на этой бойне только для того, чтобы я и других обманула? Чтобы и они не страшились всех предстоящих мучений в этом аду и пребывали в сладкой иллюзии защищенности и контроля? А? Ответь же мне, мама!
— Я… Я не знаю, дорогая. Да, ты права в одном. Грех твоего рождения и всех твоих страданий целиком лежит на моих плечах. Но молю тебя… Если и есть хотя бы минимальный шанс того, что этот мир не только адский котел, в котором варятся все разумные существа, то постарайся найти в нем того, кто будет нуждаться в твоей помощи… Может быть, только ради этого мы и появляемся на свет — чтобы облегчить боль тех, кто в этом нуждается больше всего.
Образы маленькой Лилы и ее мамы испарялись подобно сжигаемой огнем старой черно-белой фотографии. На ее месте загорелись два яростных огонька — глаза алого чудовища — отца Симона, который, уже опалив своей злобой весь зал для торжеств внутри аэростата, достиг своей загипнотизированной жертвы, запустив пылающую конечность прямо в грудь своего пригвожденного к трону сына. Симон же завопил от боли, не в состоянии перенести жара всех воспоминаний, которые пробудило пламя отца.
Глядя в черные пустые глазницы трупа своей матери, что обнимала алое тряпье, Симон ощутил, что у него не хватает сил бороться в одиночку и что проще уже сдаться на милость этого чудовища. Однако, прежде чем боль окончательно его сломала, воздух рассек неукротимый свист, который надвое разрезал весь зал, вместе с тем отсекая руку чудовища в пылающем плаще.
Монстр в алом тряпье издал протяжный вой и отшатнулся, давая возможность еще одной фигуре вклиниться между ним и Симоном.
— Похоже, наша дисфункциональная семья действительно в сборе, — тяжело дыша, проговорила окровавленная Лила, сжимая в руках длинный ритуальный клинок, который, судя по всему, состоял из ее собственной крови, — так что зря наш отец продал ту трехкомнатную квартиру.
