— Мамы, мамы… — все повторяла она, уже практически достигнув своей цели в виде уже изрядно бурлящего изнутри потока силы. Протянув к нему свою ладонь, она тем самым заставила его, наконец, взорвался фонтаном смыслов, из которого вырвалась наружу черная пирамида, что отражалась бесконечными образами во все стороны света и будто бы замыкалась на себе, являясь геометрическим парадоксом, просто невозможным в трехмерном пространстве. Богиню же это нисколько не смутило, и она направилась по ступенькам этой конструкции, что казалось живой, на самый верх. Или вниз. Тут уж как посмотреть. В любом случае, несмотря на противоречивость своих передвижений для стороннего наблюдателя, направлялась она безошибочно к самой вершине и самому низу, что сходились в одной точке — конце и начале вселенной, которой она достигла за бесчисленное количество эонов. В то же самое время этот самый центр мироздания был не более чем плодом воображения ее дорогого супруга, который мирно спал в этой иллюзии, которую она так тщательно создавала для его развлечения и которую она готова была развеять без особого труда, уже соскучившись по его вниманию.
Ее спутник, отчетливо ощутив ее намерение, посмотрел на нее, его лицо отливало голубоватым золотом, а третий глаз сиял во лбу.
— Хочешь поиграть еще, любимый? — кокетливо улыбнулась Богиня. После того, как тот лишь улыбнулся ей в ответ, не вымолвив при этом ни слова, она, решив отложить их полноценное воссоединения еще ненадолго, неспеша пододвинулась к нему вплотную. Улыбнувшись, она тем самым дала возможность черному солнцу знания, чей истинный свет пылал в ее лбу, смениться ослепительным огнем иллюзии, которая вновь погрузила ее любимого в чудесный сон, где он мог подурачиться с ней еще немного, на сей раз проснувшись уже совершенно в иной роли. Не в качестве тирана, который пытался спасти себя и прикинуться неиспорченным юным освободителем, но пытливым юношей, который очнулся от затянувшегося кошмара пойманного в сети мира жесткого и обреченного на поражение безумца.
Щурясь от ослепительного света, что буквально выжигал его мозг, путник хотел было вновь свернуться клубком и стать золотым светом, которым он и был всегда, однако его от этого множество раз до этого уже осуществленного им же акта лени спасло новое ощущение, что бесцеремонно вторглось в его реальность. И было оно весьма мокрым.
Приложив ладонь ко лбу, а затем чуть приподняв голову, путник увидел морду переливающегося разными цветами утконоса, который старательно вылизывал его подбородок. Он единственный не был защищен карнавальной маской, сняв которую, путник поднял над собой. Путешественник пристально глядел через ее три глаза на утреннее солнце, которое уже и позабыло напрочь о том, что всего несколько минут назад было целиком закрыто чьей-то тенью.
— Наконец-то настало утро! С днем рождения! — проговорил до боли знакомый голос, что принадлежал его возлюбленной Лиле, на чьих коленках, удобно расположившись, и обнаружил себя Симон, который лишь ошарашено ответил:
— Доброе утро.
Знала ли Лила о том, что ему исполняется двадцать лет? Или же поздравила его в символической форме, дабы подчеркнуть исключительность того, что он пережил эту безумную ночь души? Это было ему неведомо. На самом деле его сейчас занимал даже не этот вопрос, а непосредственное наблюдение за ее питомцем — утконосиком, от которого в разные стороны исходили разноцветные нити. Они разбегались во все стороны мира. Но само маленькое животное было лишь проявлением этой мировой информационной паутины. Центром же всей системы, куда сходились все нити этой реальности, была грудь со шрамом Лилы, внутри которой через полупрозрачной кожу проступали контуры бьющегося узора алого огня.
— Можно? — неловко спросил Симон, чуть привстав, на что Лила лишь улыбнувшись, кивнула головой. После одобрительного жеста Симон, приблизившись к ней, аккуратно приложился ухом к ее груди, в которой стучало полное жизни и юношеских надежд сердце. Симон ощутил, как на глазах его выступили слезы, после чего он, нисколько не стесняясь, чуть отстранившись, посмотрел в лицо Лилы, в котором до сих пор угадывался без труда образ Богини:
— Ты ведь понимаешь, что это не навсегда? — спросила Богиня Симона собственным голосом.
Симон лишь кивнул в ответ.
— Понимаешь, что у всего есть конец. И у нас с тобой тоже? Что и он будет трагичным? Что это сейчас мы купаемся в лучах эйфории и надежды, в то время как через год, сто или даже миллион лет, что пролетят в одно мгновение, мы поймем, что не властны даже над своей собственной судьбой? И будем проклинать тот момент, когда обрели сознание и свои желания, которые неизбежно приведут нас к страданиям и в конечном итоге болезненной смерти всех, кто нам дорог, нашего мира и нас самих?
