Сначала она рыдала долго и безутешно в одиночестве из-за обиды на Индру, на всех его шлюх и особенно на Шанти! За то, что она была так красива и хороша собой. Однако со временем ее обида переросла в тихую ненависть к себе, к своему, как ей казалось, несуразному лицу и неидеальному по пропорциям телу, и еще к тому, кто был повинен во всем этом. Особенно остро эти реакции проявились именно сейчас, по всей видимости, накопившись в ее сердце. Поэтому-то она, подобно воинам во время охоты и самой Богине-матери, покровительнице смерти и рождений, и раскинула в стороны свои руки подобно двум крыльям. Охотница, скрючив пальцы, выпучила глаза и обнажила свой алый язык, после чего издала протяжный вой, ощущая, как на нее волнами опять накатывает припадок, именуемый в их культурной среде «даром». Нужно было действовать быстро и отомстить человеку, которого она никогда не видела, поэтому Безымянная, чуть не пробив насквозь стену хижины, сбила фотографию в рамке точным ударом ноги. Та, пролетев несколько метров, ударилась об пол и слегка треснула. Охотница же, не теряя времени, чувствуя, как тело ее начинает трясти, подпрыгнула к фотографии и начала, издавая утробные звуки, бить по рамке, кроша стекло, разрезая пальцы и заставляя злосчастную фотографию покрываться кровавыми пятнами и рваться на части. Она ненавидела этот безразличный и скучающий взгляд, ненавидела это уродливое белое лицо, в котором узнавала свои собственные непривлекательные черты, ненавидела то, что он вообще объявился на этом острове и вступил в связь с ее матерью. Ненавидела свою мать, которая не ценила себя, и ненавидела себя, уродку, которая не могла получить то, чего хотела и что было у Шанти просто потому, что она такой родилась. Ненавидела весь этот душащий ее мир, который заставлял ее желать стольких вещей только для того, чтобы отбирать их, едва она успевала распробовать их на вкус. Безымянная, ощущая, что клокочущая в ней ненависть готова вот-вот сломать ее, хотела было уже прекратить свою вспышку гнева, однако ее психика сработала по-другому. На пике отчаяния и неприятия себя самой она ощутила мягкую волну, прокатившуюся по ее телу, что стала обволакивать ее подобно объятиям самого Индры. Уже нисколько не сопротивляясь этому чувству, она на сей раз даже с облегчением готова была войти в мир духов из этой реальности полной разочарований и недостижимых желаний. Падая на мокрый от крови пол, она, казалось, прошла сквозь него и провалилась в черную пустоту, которую разрезали на части искрящиеся узоры, напоминающие распускающиеся бутоны цветов.
Долго смотря в одну точку, путешественница пристально наблюдала за тем, как все вокруг опять заполняла фиолетовая дымка, сквозь которую проступали золотые переливающиеся узоры. Однако на сей раз страх она не испытывала, поскольку понимала, что контролирует ситуацию, с которой уже сталкивалась не раз за свое существование. Вынырнув из этого пространства бесконечного потенциала небытия наружу, ее ум вынесло на берег еще более страшной реальности, где ее персональные ненависть и боль обесценивались по сравнению с теми ужасами, что творились не только в ее личной жизни, но и на всем острове. Казалось, ее страшная мечта стала реальностью — Шанти почти наверняка сгинула. Вот только саму Безымянную и Индру это не сблизило, но, напротив, отвратило окончательно, поскольку у него теперь были куда более важные, нежели чем какая-то второстепенная женщина, дела. Разрушения и смерть пришли на остров, и она готовы были сожрать не только то, что мешало охотнице, но и то, что она любила больше всего. Сейчас она даже молилась Богине о том, чтобы Шанти оказалась жива, даже не смотря на все то, что она может рассказать уцелевшим соплеменникам о Безымянной и том, как она истязала себе подобных по приказу алых захватчиков.
Думая обо всем этом и держа перед собой порванную фотографию своей матери и белого низкорослого стража, она и не заметила, как на кровати, на которой она когда-то обретала свой рай с Индрой зашевелился еще один белокожий пришелец.
— Ммм, — проворчал Симон, пытаясь понемногу прийти в себя, до сих пор ощущая внутри живота зудящий комок тошноты, который отдавал в его мозг болью, что никак не позволяло ему собрать воедино цельную картинку окружающей действительности.
— Сейчас… — отложив в сторону фотографию, подала голос охотница, выжав небольшую тряпку, которая все это время отмокала в полупрозрачном растворе, — тебе должно стать лучше, — с этими словами она приложила влажную тряпочку к лицу Симона, который, сделав очередной вдох, резко приподнялся с кровати и начал отчаянно кашлять и чихать, стараясь не задохнуться.
— Все нормально, — положила руку ему на плечо охотница, — потерпи еще чуть-чуть, и тебе полегчает…
