— А я вот твоего имени я еще не успел узнать.
— Ты же сам мне его дал. Я же уже сказала.
Симон напрягся вновь, ничего не понимая, но затем его все-таки осенило:
— Ли… Лила?
Лила едва заметно улыбнулась:
— Дошло значит?
— Но как… Я значит твой? Нет, погоди-ка! Это ведь так не работает! Я не могу! –стушевался сразу Симон.
— Да ты не переживай так! Я тоже не собираюсь пока с тобой делить ложе. Да и скорее всего ты, произнося это имя, не думал обо мне в принципе. Но вот что самое главное — это сработало! Только в обратном порядке. По нашим древним, уже практически никем не практикуемым обычаям девушка зовется Безымянной до той самой поры, пока не начнет жить свою настоящую жизнь. И это вступление в союз с мужчиной. После этого она, как самая настоящая перерожденная и совершившая переход из того мира в этот, и получает от мужа свое имя. А тут получилось все с точностью да наоборот: ты выкрикнул это имя… И после этого уже у меня появился шанс на новую жизнь.
Симон не особенно понимал контекст происходящего, что пыталась донести до него Лила. Однако он знал наверняка, что ощутил странное напряжение между собой и этой темнокожей девушкой, отметив притом еще то, что расстояние между ними составляло не больше двух сложенных вместе кулачков.
— Простите, что я задержалась! — ворвалась в хижину госпожа Флауэрс, с трудом удерживая в руках глиняный котелок.
— Я помогу, — подорвалась ей на помощь Лила.
— О, ты проснулся, дорогой? — мягко улыбнулась профессор.
— Да, да, я в порядке, — отчеканил Симон, встав и подойдя к запыхавшейся женщине, что утирала пот со лба, в то время как Лила уже разливала содержимое сосуда по небольшим кружечкам, — госпожа Флауэрс, я видел вас вместе… Вместе с… гхм, Лилой на аэростате…
Флауэрс улыбнулась своему ученику, как будто бы понимала значение того, что Симон называл безымянную охотницу уже по имени.
— … и я прекрасно понимаю, что сейчас не время, но мне нужны ответы на мои вопросы. Я понемногу начинаю осознавать, что к чему, хоть это и невозможно пока принять… Но мне нужно знать, что…
— Всему свое время, родной, — серьезно посмотрела на него Флауэрс, — прости, что втянула тебя во все это… Я не думала, что ты окажешься тут, «За Горизонтом», на Острове Крови из-за моего обучения, которое я внедрила в университетскую базу данных…
Симон слушал Флауэрс, которая говорила вполне логичные вещи, но ответа на главный вопрос все еще не было: кто спас его тогда от стражи? И кем была женщина в маске утконоса? И почему, если она утверждает, что не хотела, чтобы он тут оказался, но просто узнал правду о том, что тут происходит… То, как, черт подери, именно сейчас он сам оказался на этом дьявольском острове⁈
— Напиток готов, — вклинилась в диалог Лила, разлив содержимое котелка по трем кружкам.
Симон с подозрением поглядел на фиолетовую вязкую жидкость, поморщившись от одного только горького запаха, в то же самое время как Лила и Флауэрс уже до дна испили эту жижу.
— Это нужно для охоты, — со слезящимися глазами сказала Лила.
Симон вопросительно посмотрел на нее.
— Говоря проще — оно обостряет чувства, и ты с большей вероятностью переживешь сегодняшнюю ночь.
Симон перевел взгляд на профессора, как бы ожидая одобрения, и оно не заставило себя ждать. Флауэрс кивнула головой, после чего Симон, чувствуя, как его внутренности опять загорелись, испил до дна эту горькую чашу страдания в самом прямом смысле.
Глаза Симона слезились, а язык онемел от этого пойла, что будто бы липкой густой смолой обволокло его желудок и, прежде чем он успел что бы то ни было спросить еще у госпожи Флауэрс, ее и след простыл.
Лила же, подогнув под себя ноги, уселась посреди комнаты, закрыв глаза и будто бы концентрируясь на чем-то видимом и доступном только лишь для нее одной.
Симон как будто бы хотел ее о чем-то спросить, но с ужасом понял, что его язык прирос к небу и он не был в состоянии сказать ни слова. Вместе с тем и сам он будто бы намертво врос в то место, где стоял, став невольным свидетелем тому, как окружающие его предметы стали подсвечиваться разными цветами по контурам. В то же самое время разбросанные по полу хаотично листы, загоревшись разноцветным пламенем, обрели четкую структуру и превратились в симметричные лепестки, которые, казалось, подобно цветку расходились в разные стороны от той точки, где сидела Лила, что начала свой рассказ, при том, что сама она даже рта не открывала, но ее голос, тем не менее, отчетливо отзывался эхом в голове Симона:
— Нет смысла жалеть эту бумагу с чернилами. Я сделала все, что могла. Хотела тоже сбежать с этого острова, как и моя мать. Мы в этом с ней похожи. Может, поэтому я ее и ненавижу. Только вот она хотела сделать это с помощью мужчины, а я через свой талант. И как она нашла себе такого мужика в свое время, так и я обнаружила, чем бы хотела заниматься. Она отдала свое тело мужчине, а я продала душу за возможность быть услышанной. Только вот ее избранник бросил и обрек на одиночество, превратив в изгоя. А я своими текстами навлекла на себя, на весь остров алую чуму. Даже само название «Сердце».
