Эти фиолетовые пасти пираний с желтыми полосами поверх их безглазых морд напомнили Симону о тех самых наростах, которые пожирали, но не снаружи, а изнутри тело его приемной матери, которая героически продержалась несколько лет после того, как ей поставили диагноз. Тем не менее ее сердце в итоге перестало биться навсегда, и от нее не осталось уже ничего, кроме воспоминаний. Как будто бы никогда и не было такого человека по имени Ирис, а вместо нее существовала лишь кем-то рассказанная давным-давно трагическая история, которая со временем тоже забудется навсегда. И неважно, как быстро и в какой форме смерть входит в человека — годами, в виде неизлечимой кристаллической болезни внутри организма жительницы Метрополии по имени Ирис, или же в качестве мгновенной вспышки воспламенившейся плазмы как Индра. Последствия в любом случае не проходят бесследно, поскольку человек, выпадая из существования, образует неизбежную кровавую брешь в сердце того, кому он был небезразличен, и в которой могут завестись паразиты сознания, если эту рану вовремя не обработать. Симон же, ощущая, что не в состоянии вынести еще и этой боли от потери, прекрасно понимал, что либо он прямо сейчас отключится, либо вновь впадет в свою кататонию, что аккумулировала весь его гнев, которым он прикрывал свою ноющую боль. Сейчас он не мог всего этого вынести. Симон чувствовал, как незримые нити судьбы, что соединяли ее сердце и сердце охотника, были безжалостно разорваны. Так, Симон явственно ощущал будто бы это не защитника Острова Крови доедала эта тварь, которая некогда была его другом, но как будто бы она пережевывала его собственное сердце. Без него Симон превращался буквально в каменное изваяние, которому было уже все равно, что будет дальше, потому что у него бесцеремонно в одно мгновение отняли единственное, ради чего он жил все это время. Симон остро ощутил потерю Индры, в том числе, в контексте горестных воспоминаний о своей матери. Однако, произошло ли это в результате употребления напитка, воздействия чипа или самого этого волшебного острова, было ему неведомо. Одно путник знал наверняка: он был в данный момент неразрывно объединен с психикой Лилы. Поэтому ему было страшно даже представить, как именно она переживала потерю самого дорого в ее жизни существа.
Боясь сделать лишнее движение, Симон, потупив взгляд, старался абстрагироваться от всего, что происходило как внутри, так и снаружи, однако в определенный момент, который, казалось, никогда уже больше не наступит, ткань его мнимого отчаяния разорвала в клочья рука, которая коснулась его лица.
Подняв взгляд, Симон замер, увидев улыбающееся лицо Лилы, по которому бежали слезы. Только вот это были не ее слезы, связанные с безвозвратной утраты Индры, но слезы самого Симона, что он ощутил и на своем лице. И это было странно, ведь он не пролил ни слезинки, даже когда умерла его мама. Тогда сердце Симона, казалось, замерло навсегда, неспособное иначе пережить боль утраты, однако прямо сейчас эта охотница, эта волшебница демонстрировала ему, что не стоило стыдиться своих чувств. А потому, ощущая как чувство вины в его существе растворяется бесследно, он, взяв Лилу за руку, без труда выпрямился, одновременно с ней повернувшись в сторону трех чудовищ, которым пока не хватало сил вновь стать людьми, какими они когда-то были.
Кейт сейчас внешне напоминала больше гигантский куст шипастых веток, что готовы были пронзить любого, кто к ней прикоснется. Эдвард же являл собой ненасытные пасти, что в своем отчаянном голоде могли проглотить что угодно и кого угодно. Ну и, конечно, его отец — Симон Реггс-старший. Его окровавленные тряпки, которые теперь закрывали его лицо и тело, обнимали обугленные в крематории черные кости призрака в запятнанном кровью белоснежном платье.
— А тут, похоже, еще много работы, — произнес кто-то из спутников, чья мысль стала отражаться в их умах, подобно шарику от пинг-понга, прыгая из одной черепушки в другую, — но шанс на излечение еще есть.
