Симон сделал глубокий вдох, затем исторгнув из своих легких воздух, чей поток был визуально различим разогнанному напитком охотников мозгу юноши. Он внимательно наблюдал за тем, как волны, исходящие из его рта, танцуя и переливаясь разными цветами, становятся частью общей карты геометрического узора, на который были нанизаны все окружающие предметы вроде звезд на ночном небе, джунглей вокруг терминала, разрушенных зданий самой базы и гигантского аэростата, к которому, казалось, сходились все линии этого паттерна так, как будто бы внутри него и находился источник всего, что окружало Симона и его спутницу. Вместе с тем, еще не зная наверняка, что же именно располагалось внутри корабля, Симон больше концентрировался на гигантском, нарисованным на борту, распахнутом глазе, который, казалось, отражал его собственные чувства прямо сейчас. Поскольку раньше он как будто бы жил либо зажмурившись, либо в постоянном расфокусе и просто не воспринимал всю ту информацию, которая лежала прямо перед ним и которую он только сейчас мог без особых помех рассмотреть, чтобы, наконец, увидеть, что именно в ней было закодировано все это время.
Так, в этой самой форме сознания, что соответствовала его текущему уровню восприятия реальности, существовало три фигуры, что стояли прямо перед ним и Лилой. Симон был вовсе не уверен в их реальности в самом прямом смысле этого слова, однако, несмотря на это, сейчас они представляли собой истинные чувства тех людей, чьи маски наконец были сброшены и чьи внутренние противоречия и страхи предстали, в первую очередь, перед ними самими в полный рост. И чтобы добраться до самой сути каждого из них, рассуждал Симон, похоже, придется снять эти печати в форме сердец, что и превратили их физически в этих самых чудовищ, которыми они могли быть внутри уже довольно долгое время.
Но если это была лишь их ментальная проекция, то что же насчет Индры? Может быть, он и его верный питомец тоже живы и их не в буквальном смысле разорвали хищные челюсти Эдварда? Может, его дух пока просто смирился с доминированием захватчиков и на время сошел с тропы войны?
— Или же он действительно мертв, и этого ничто уже не изменит, — отразились мысли Лилы в сознании Симона, которое сейчас вмещало в себя одновременно две абсолютно различные точки зрения на все происходящее, точно так же как и его ум стал одним целым с его спутницей, которая смотрела без страха на своего отца, что давным-давно покинул их с матерью, а вернувшись обратно, принес с собой не радость воссоединения, но лишь смерть и разрушения. И тем не менее Лила ощущала, как в ней вызревает цветок любви к этому запутавшемуся в собственных воспоминаниях и эмоциях мужчине, и что она хоть сейчас готова была простить его за все — даже за все те ужасы, что он лично сотворил с ней и ее сестрами и что заставлял их делать друг с другом, чтобы посеять ненависть в их сердцах. Делал же он все это лишь потому, что ничего другого не знал, и физически не мог подарить любовь, поскольку сам был ее лишен. И хотя это был абсолютно искренний порыв, Симон все же не мог до конца принять всех этих чувств Лилы, даже в чем-то ревнуя ее к своему приемному отцу. И ревность эта заключалась по большей части в том, что несмотря на годы разлуки и то зло, что он ей принес, Лила прямо сейчас готова была принять его целиком и простить за все. А вот сам Симон не мог. Даже несмотря на весь тот комфорт, которым Реггс-старший окружал его, и то, что они вместе со своей супругой Ирис фактически спасли его, забрав из детского дома, где он бы мог погибнуть, Симон не мог простить своего отца за все то, что скрывалось за этим покровом благополучия. За все эти бесконечные скелеты в шкафу, что были платой за тот образ жизни, который вел, особенно не напрягаясь, Симон, один из которых в буквальном смысле повис на фигуре в кровавых тряпках, внутри которых где-то прятался Симон Реггс, которого сам Сима, как ему казалось, хорошо знал когда-то давно.
— Папа, — тряхнув головой и протянув в его сторону руку, выкрикнул Симон, — я еще не до конца разобрался в том, что происходит, но эта метка! Да, да, это самое сердце, что сейчас горит на твоем теле! Точно такое же было у солдат, которые уволокли госпожу Флауэрс прямо из университета, и у тех бандитов, что чуть не похитили меня прямо на улице! Что ты знаешь об этом? Что ты знаешь об этом вторжении? Ответь же мне, отец! –не ожидав от себя подобной патетики, озвучил свои мысли Симон, покосившись на госпожу Флауэрс и одноглазого солдата, которые, казалось, поняли его без лишних слов.
— Похитили? — донеслось бульканье из-под капюшона алого монстра. — Да кто тебя похитит? О чем ты говоришь?
— То есть ты хочешь сказать, что в Метрополии не могут на улице просто так выхватить случайного прохожего лица даже не в форме алой гвардии и забрать его с собой в неизвестном направлении?
