— Привет, — сухо отозвался тот, слабо пожав руку Симону.
Тогда Симон даже не заметил этого незначительного, казалось бы, изменения в поведении своего друга, однако сейчас, в буквальном смысле пробив своим собственным лбом ту невидимую границу, что отделяла его ум от воспоминаний Эдварда, юноша мог благодаря отвару охотников отслеживать все перемены в поведении своего товарища, которые могли бы рассказать ему гораздо больше о его внутреннем состоянии, поработав с которым, он наверняка бы смог предотвратить все те трагедии, что произойдут в дальнейшем.
— Все просто, — ответил сам себе Симон, слыша, как его собственный голос, сплетаясь с интонациями Лилы, отражается в его голове, — ведь я сам виноват в падении Эдварда. Это я свел его со своим отцом, — глядя на своего друга изнутри их общих воспоминаний, когда вокруг был безопасный и знакомый университетский мир, а не пожираемый смертью и безумием остров, продолжал свое размышление Симон, — хотя отец уже с первого курса хотел устроить и меня на государственную службу… Но мне это не было интересно. Да и зачем бы я туда пошел? Тем более что у отца и так была возможность оплачивать мое дорогостоящее обучение, в отличие от матери Эдварда, который, тем не менее, тоже скорее от безысходности, нежели по велению души решил через Симона выйти на его отца, что был далеко не последним человеком в иерархии Метрополии. Так его одногруппник и попал на службу, изо всех сил стараясь совмещать свои рабочие обязанности с учебой. Отсюда и шло это напряжение и зависть по отношению к другу, который мог заниматься тем, чем захочет.
Симон же настолько пребывал в своих иллюзиях и фантазиях, что даже не заметил этой перемены в друге, который, судя по всему, уже знал о том, что происходило «За Горизонтом», и каждый день совершал тяжелый выбор между тем, чтобы быть соучастником страшных преступлений, и тем, чтобы лишиться возможности зарабатывать действительно достойные средства для существования.
Погруженный в эти нелегкие думы, Симон и не заметил, как оказался в знакомой до боли аудитории, очарованный шармом госпожи Флауэрс, которая на этот раз припасла для лекции что-то действительно интригующее.
— Дамы и господа! — улыбнувшись, обратилась профессор к аудитории, будто бы она была самым настоящим артистом на сцене, а никаким не преподавателем. Это, кстати, в данный момент было не так уж и далеко от истины, поскольку мозг Симона, все еще находясь под воздействием мощных веществ, не просто воспроизводил окружающую обстановку в сухом виде презентации, как на кинопленке, но, как бы проникая внутрь событий, раскрашивал как фигурально, так и вполне буквально то помещение, где происходило действие в различные яркие цвета, что менялись по ходу повествования. Казалось, что он был одновременно и зрителем, и участником этой многомерной постановки.
Раскинув в сторону руки, профессор запустила раскрывшуюся бутоном голографических изображений презентацию данной лекции:
— Перед вами изображения, которым больше двадцати тысяч лет.
Хаос цветов и форм перед Симоном постепенно упорядочивался в форму выбитого на камне сердца со вписанным внутрь него глазом.
— Выглядит знакомо, не правда ли? — улыбнулась профессор.
— Конечно, знакомо, — тряхнул голой Эдвард, что сидел рядом с Симоном, — это ведь наш герб.
— Точно! Однако тут вроде как получается некоторая несостыковка. Ведь наша Метрополия в своем современном виде насчитывает не более тысячи лет истории. Так в чем же тут подвох?
В аудитории на мгновение повисла гнетущая тишина, которая тем не менее разбавлялась для Симона красочными фейерверками узоров, которые стали вырисовать в его воображении то, о чем дальше пойдет речь в лекции профессора.
— А заключается он в том, что Метрополия вышла с острова, который в нашем современном лексиконе мы называем ни больше, ни меньше как тот, что лежит «за горизонтом»!
В этот самый момент, было ли это частью видеопрезентации во внешнем мире или же существовало лишь в сознании самого Симона, часть аудитории позади и по бокам госпожи Флауэрс постепенно разложилось на небольшие геометрические паттерны, из которых заново, как конструктор, собралась картина тропических джунглей, над которыми возвышались черные пирамиды, состоящие из пульсирующих узоров, что, как живой организм, отзывались на молитвы исписанных такими же по структуре татуировками аборигенов. Они молились и наблюдали за действом, что происходило на самой верхушке пирамиды, где одетый в перья и кости убитых тварей жрец уже вознес свой ритуальный нож, чтобы пронзить сердце «жены бога», лежавшей на алтаре. Распятая, она наблюдала за тем, как это страшное оружие пронзает ее обнаженную грудь, заставляя кожу лопаться, а кости ломаться на мелкие кусочки. Пока жертва была еще жива, жрец запустил свои руки внутрь ее груди, из которой начала фонтаном хлестать кровь, что стекала по ступенькам пирамиды к самому основанию, где ее уже с возбуждением слизывали как сами аборигены, так и их ручные чешуйчатые твари.
