Когда очередная, особенно высокая волна разбилась о песок и окатила его брызгами с головой, Лоренцо до боли прикусил кулак. Слезы покатились по его щекам, а затем перешли в такой отчаянный и безутешный плач, что у него перехватило дыхание. Он без сил упал на мокрый песок, и морская вода смешалась с его слезами.
Мартовским субботним утром в Аралье пришла хорошая погода: после нескольких недель затяжных дождей и ветра, мешавших работе портовых служб и рыбаков, над городом наконец засияло солнце. Аньезе и Сальватора шли под руку по улице ремесленников. Мать, одетая в траурное платье, брела с опущенной головой, лишь изредка поднимая ее, чтобы поздороваться со знакомыми. Они направлялись в мастерскую, где их уже ждал Луиджи, однако, проходя мимо площади Святого Франциска, Сальватора решила остановиться у газетного киоска. Там она попросила у продавца свежий номер Famiglia Cristiana и журнал с кроссвордами.
Аньезе с нежностью посмотрела на мать. Видеть этот журнал дома для Сальваторы было своего рода утешением – так ей казалось, что муж все еще рядом, даже если кроссворды никто не разгадывал. Пока Сальватора протягивала продавцу восемьдесят лир, взгляд Аньезе упал на первую полосу газеты l'Unità – той самой, что всегда покупал Джорджо. Заголовок сообщал о попытке христиано-демократов прийти к соглашению и о совещании, на котором присутствовали Сеньи, Моро и другие политики, о которых Аньезе прежде никогда не слышала.
– Что это ты смотришь? – недовольно воскликнула Сальватора. – Не забивай голову этой коммунистической чепухой.
– Но мама, среди моих знакомых много коммунистов, – возразила Аньезе. – Многие рабочие на фабрике – коммунисты. А еще Тереза, Марио и… – Она уже собиралась добавить: «И Джорджо, красивый и романтичный парень, который тебе так понравился», но запнулась и предпочла промолчать. Она не хотела, чтобы мать с предубеждением отнеслась к Джорджо и еще меньше – чтобы та беспокоилась, что ее дочь влюбилась в коммуниста.
Сальватора молча покачала головой и снова взяла дочь под руку. Они свернули в переулок и тут же столкнулись с Кончеттой, которая стояла в дверях магазина и, скрестив руки на груди, наблюдала за субботней суетой.
– Какая сегодня прекрасная погода, а, Сальватора! – сказала она, едва увидев их.
– Да уж… Нам этого не хватало, – грустно ответила та.
Аньезе бросила на Кончетту недовольный взгляд: она вовсе не забыла ее едкие замечания. Как она тогда сказала? «Низкорослая, плоская, недоженщина»? Ей так и хотелось ответить: «Знаешь, а вот красивый моряк думает совсем иначе», но она ограничилась лишь натянутой улыбкой.
Вскоре мать и дочь дошли до мастерской. Когда они пересекали портовый причал, Аньезе остановилась: ей показалось, что в порт зашло судно, на котором плавал Джорджо. С замершим сердцем она подошла поближе, чтобы убедиться, но ее ожидания не оправдались – судно было просто очень похоже, и только.
Дойдя до мастерской, Сальватора остановилась у входа и на мгновение задержала взгляд на двери, словно собираясь с мыслями.
– Мама, что такое?
Мать поджала губы.
– Последний раз я была здесь с твоим отцом. Дверь была заперта, и мы не смогли войти…
Аньезе ласково погладила ее по спине.
– Значит, зайдем сейчас. Как будто папа здесь, с нами, – сказала она.
В этот момент из мастерской вышел Луиджи. Он раскинул руки, положил их на плечи Сальваторы и расцеловал ее в обе щеки. Потом поздоровался с Аньезе, слегка потрепав ее по щеке.
– Пойдемте, – сказал он.
Они последовали внутрь. Аньезе огляделась, думая о том, что здесь ее отец провел последний год жизни. Она попыталась представить, как он работал в этих стенах, отдаваясь мечтам о лодке, и ее охватило чувство облегчения и благодарности: это место, хоть и ненадолго, сделало ее отца счастливым.
– Вот она, – объявил Луиджи, указывая на большую лодку, накрытую брезентом. – Готовы? – спросил он и одним движением сдернул брезент.
Сальватора охнула и приложила руку к груди.
Аньезе в изумлении подошла ближе и коснулась черно-красного, отполированного до блеска корпуса. Она восхитилась белыми кожаными сиденьями, элегантностью линий, величием формы и точностью каждой детали…
– Она прекрасна… – прошептала Аньезе, и внутри у нее что-то дрогнуло. Если бы лодку увидел Джорджо, она ему непременно понравилась бы.
– Это еще не все, – продолжил мужчина. Он поднялся на лодку, снял длинное кожаное сиденье и спустился по деревянным ступенькам в каюту. Аньезе и Сальватора наклонились и увидели две койки и маленький камбуз.
– «Феникс»… – прочитала Аньезе. – Так назвал ее папа? – тихо спросила она.
По лицу Луиджи пробежала тень.
– Да, – ответил он, поднимаясь. – Он сам нанес надпись. Говорил, что это значит «возрождение».
Глаза Сальваторы наполнились слезами. Она подошла к лодке и медленно обвела пальцем каждую букву.
– Мой Джузеппе… – повторяла она.
Немного помолчав, Луиджи добавил:
– Я записал «Феникс» на миланскую выставку, которая пройдет в апреле. Это было мечтой Джузеппе. И я, – голос его дрогнул, – осуществлю ее ради него.
Аньезе благодарно посмотрела на него.
