«Где те архиепископы, епископы, прелаты и иные церковные люди, которые жили бы так, как повелели святые Соборы и каноны? Где слышны их молитвы за бедный народ, о прекращении народных несчастий? Стоит возникнуть бандам, как они станут сами бандитами, будут плодить ещё большее размежевание, будут путаться в денежные дела, захотят получать от короля великие пенсии, иметь через него великие доходы, которые им следовало бы обращать на общественное благо… Ты, церковный человек, что ты пристаёшь к женщине, молящейся Богу перед алтарём? Даже язычники ставили жрецами только людей целомудренных… Церковные люди должны творить милостыню и заботиться о бедных, а не ухищряться о собственном обогащении. Но боюсь, что мало теперь таких».
Нужно сказать со всей ясностью: в этом англо-бургиньонском клире, вскормленном бургиньонским Университетом, есть террористический дух, которого, безусловно, нет в буржском королевстве, и в нём нет той моральной опрятности, которая всё же присуща арманьякскому клиру, вышедшему в большинстве своём из школы Жерсона. «Ругань, драки, ношение оружия, истории с похищенными девицами и наложницами, кражи, хищения – вот что мы находим почти повсеместно, в Бове, в Париже, в Руане», – пишет Шампьон, как никто изучивший этот мир. Прокурор Кошона в Бове Никола де Паси вступает в драку с архидиаконом из-за какой-то женщины дурного поведения и в дальнейшем садится в тюрьму за ряд скандальных историй. Священник Массье, исполняющий на суде над Девушкой обязанности судебного пристава, в дальнейшем попадает под суд за оскорбление общественной нравственности.
Арманьякские клирики жерсоновского толка были способны на жертву. Многие из них погибли в революцию 1418 г.; те, которые спаслись в Пуатье, зачастую отказывались от доходов и мест, чтобы не изменять своей «линии». Они были галликанами и сторонниками Собора – и остались такими навсегда; они были патриотами и монархистами – и всегда оставались патриотами и монархистами. Англо-бургиньонские университетские клирики, торжественно заявлявшие Святой Жанне, что они суть (буквально) «светочи всяческой науки», держались возвещённой ими истины ровно до того момента, когда успех окончательно и явно склонился на противоположную сторону. Тогда они все, почти без исключения, перебежали на сторону национальной монархии— благо монархия, восстановленная Святой Жанной, никогда не сводила счётов ни с кем и никого не преследовала ни за какое прошлое.
Тома Курсельский на процессе 1431 г. был в числе шести официальных делегатов Университета, ходил почти на все заседания, был одним из четырёх человек, голосовавших за пытку, затем вместе со всеми голосовал за осуждение и за смерть. В 1456 г. на процессе Реабилитации он вообще ничего припомнить не мог. В промежутке он через четыре года после смерти Девушки на Аррасском конгрессе переметнулся на сторону национальной монархии и потянул за собой Университет, стал канцлером Университета, принял непосредственное участие во всей церковной политике восстановленной монархии, громил на Соборе папство, под конец жизни ещё раз «сменил вехи» и примирился со Св. Престолом, несколько времени прожил даже при дворе папы Николая V и умер в почёте и богатстве, успев ещё произнести надгробную речь на похоронах Карла VII. Энеа-Сильвио Пикколомини о нём писал: «Исключительный по учёности богослов… муж, по своему знанию достойный преклонения и любви, скромный в то же время и полный сдержанности, никогда не поднимавший глаз от земли, как некто, не желающий быть замеченным». Энеа-Сильвио Пикколомини мог, впрочем, из некоторого внутреннего сродства особо понимать Тома Курсельского. Сам он был одним из вождей соборного движения – до того момента, когда стал папой Пием II, после чего окончательно осудил учение о первенстве Собора: «Отвергните Энеа, Пия примите».
