Зная Жанну, нетрудно представить себе, что и сама она с неба не захотела бы сводить счёты с кем бы то ни было, тем более через человеческое правосудие. Но старание Реабилитации по возможности никого не трогать никак в значительной степени фальсифицировало характер и снизило грандиозность выдержанной ею в Руане борьбы.
Кроме заботы о внутреннем примирении, действовали и другие, ещё более щекотливые соображения. Юридически пересмотр инквизиционного процесса, насколько он вообще был возможен, мог быть произведён только из Рима. Между тем в совершенно последовательном развитии жерсоновской линии почти полная автономия галликанской Церкви была окончательно закреплена буржской Прагматической санкцией в 1438 г., и отношения между Францией и Римом оставались чрезвычайно натянутыми – в течение всего XV века французов в Италии при случае именовали схизматиками. При этих условиях побудить Рим начать пересмотр процесса Жанны д’Арк было вообще нелегко. В 1451 г. через кардинала д’Эстутвиля, легата Св. Престола во Франции, начался настоящий торг, в котором Рим старался добиться отмены Прагматической санкции.
Этого он не получил. Но международный вес французской монархии, теперь уже опять самой сильной в Европе, возрастал настолько, что в 1455 г. новый, более сговорчивый папа Каликст III Борджиа дал своё согласие на пересмотр процесса.
Тем самым судьи Реабилитации, фактически зависевшие от короля Франции, оказались также формально, но и не только формально, в зависимости от Римского престола.
По самому своему существу процесс Жанны д’Арк обернулся двойной катастрофой: для рационалистического богословия университетской интеллигенции и для порождённого этим богословием инквизиционного права. Процесс, отвратительный и ужасный, стал возможен потому, что отвратительна была психология университетских богословов и ужасно было инквизиционное право. Но Рим ни того ни другого не мог признать. То, что в действительности было исторической драмой исключительного мирового значения, в рескрипте Каликста III было сведено к масштабам просто карикатурным: пересмотр процесса предпринимается на том основании, что, по имеющимся данным, «Гийом Эстиве, являвшийся в то время прокурором при Бовезском епархиальном суде, побуждаемый, как думают, некоторыми врагами самой Жанны, а также её матери и братьев, представил блаженной памяти Петру, епископу Бовезскому, доклад с ложными данными, изображавшими вышеназванную Жанну виновной в ереси и в других преступлениях».
С блаженной памяти Кошоном судьи Реабилитации всё же разделались. Но разбить рамки диалектического богословия и формального юридизма они не могли. Аргументацию судей 1431 г. они стали разрушать такими же диалектическими приёмами и, с другой стороны, выискивали в первом процессе отдельные формальные погрешности – причём и тут им приходилось обходить молчанием тот факт, что по инквизиционному праву, собственно, все средства были годны для изобличения еретика. Так терялось всё неисчерпаемое принципиальное значение её мученичества и за формально-юридическим спором о деталях забывалось основное: если Жанна – не ведьма и не еретичка, то она, очевидно, святая. Правильно проведённая кассация приговора 1431 г. должна была бы закончиться её немедленным причислением к лику святых. Но на этот счёт не было никакого сомнения в том, что дальше простого оправдания осуждённой в 1431 г. Рим при данных условиях ни в каком случае не пойдёт.
Нужно ли говорить, какой щемящей тоской веет от всего множества меморандумов, затребованных от всевозможных богословов Франции и Европы, – если, читая их, иметь перед глазами то вечно юное, что явилось поводом для их составления. И всё же, поскольку речь шла о Жанне, её дух и её свобода прорывались то тут, то там сквозь это новое издание сухого резонёрства. Парижский магистр Робер Сибуль вспомнил апостольское учение: «Должно повиноваться больше Богу, чем людям». Гийом Буйе писал: «Отказываясь отречься, Жанна следовала своему абсолютному долгу… следовала особому закону вдохновения, в силу которого она уже не была под общим законом… Отрицать факт, который нам известен без малейшего сомнения, хотя бы он и не был известен другим, есть ложь, запрещённая Божьим законом, как противная нашей совести… Поскольку речь шла о вещах, известных одному Богу, Церковь не могла о них судить. Девушка могла ошибаться – но она целиком отдавала себя на суд Божий и на суд своей совести; а раз она целиком отдавала себя на суд Божий, она не могла ошибаться». И сам Бреаль, резюмируя под конец все высказанные мнения, написал: «Дух дышит где хочет… Если вас ведёт Дух, вы уже не под законом… То, что она знала, она знала с полнейшей уверенностью, и на этот счёт ей не надлежало повиноваться ни одному человеку. Отречение от полученных ею откровений было бы ложью и лжесвидетельством перед нею самой».
