Пеги, несомненно, пришёл бы в ярость, если бы ему сказали, что она для него – просто образ, которым пользуется поэт для выражения своих собственных переживаний и представлений (да и сомнительно, чтоб можно было к «пророку Пеги» прилагать само наименование «поэт»). Он на неё «смотрел» – «смотрел» так, что даже, по признанию позитивистских историков, он в «Мистерии Любви Жанны д’Арк» показал её образ с точностью непревзойдённой. И поэтому все вариации основной темы Пеги – это всё пересказы той вести, которой во всей полноте, всей своей личностью и всей своей жизнью является Жанна д’Арк.
Основная, центральная, единственная тема Пеги – это непрерывное воплощение, ежеминутное выявление вечного во временном, участие активной человеческой воли в преображающем акте Божества, – необходимый ответ человечества на вочеловечение Сына Божия. Но это и есть Жанна д’Арк.
Её имя, повторяющееся у Пеги почти в каждом стихотворении, в этом стихотворении не названо; но только человек, безотрывно смотревший на неё, мог это написать – на Западе в XX веке.
Ничего другого быть не могло: всматриваясь в Жанну с настоящей любовью, нельзя не понять, что у неё речь идёт о преображении всего естества во всей его совокупности. К этой тайне космического преображения Жанна вплотную подвела Пеги. И неудивительно, что космическое значение Жанны с особой ясностью увидел в нашу эпоху другой человек, который был к этому подготовлен влиянием Иоахима Флорского.
Леон Блуа не жил Жанной так, как Пеги; поэтому, вопреки некоторой видимости, он внутренне был, вероятно, менее болен тем своеобразным «комплексом правды», который она излучает; так же, вопреки видимости, его католицизм был гораздо более официален, и в самой его книге о Жанне раздражает конфессиональная узость, швыряющая по всем адресам слова «heretique» и «schismatique», с которыми следовало бы обращаться поосторожнее после того, как они стояли на плакате, привешенном к одному гипсовому эшафоту. Но немалый след Блуа оставил после себя именно потому, что кроме официального католицизма XX века в нём был и «старый иоахимитский огонь». Это и дало ему возможность понять нечто чрезвычайно существенное, чего ни один позитивистский историк понять бы не мог: в чём сама Жанна видела свою собственную сущность.
Совершенно очевидно: свою собственную сущность сама Жанна видела в том, что она «девушка» (незапятнанная), «девушка-служанка» и «дочь Божия». Что это означает в конечном счёте, она не расшифровывала никогда – вероятно, не расшифровывала и перед самой собою, потому что вообще очень мало думала о себе. Но если это расшифровать, то можно получить только то, что получил Блуа. Если угодно, получается «миф», но от всех мифов XIX–XX веков «миф» Леона Блуа отличается тем, что он только раскрывает и развивает собственное представление Жанны.
Вот что получилось у Блуа:
«В самом глубоком мистическом смысле настоящая женщина, единственная женщина не может не быть девой, и совершенная девственность есть ковчег Святого Духа». И Жанна «была идеалом Женщины, которого никогда не понял и не поймёт ни один поэт, – настолько он превосходит наши понятия».
«Изумление, вызванное Жанной у всех её современников, – ничто по сравнению с тем изумлением, которое христианский мир, так долго не желавший её знать, переживёт тогда, когда ему откроется наконец вся сверхъестественность этой невероятной судьбы».
«С самого начала всё обетовано Женщине и Женщиной всё должно свершиться. Между нею и Святым Духом – такое сродство, что по-человечески их можно не различать, и трудно не думать, как некоторые мистики, что Третье Царство, т. е. торжество Параклета, будет добыто Той, о Ком сказано, что «она будет смеяться в последний день».
Тем самым огненная любовь и жертва Дочери Божией есть единственный настоящий ответ на слова Христа: «Огонь пришёл Я низвесть на землю; и как желал бы, чтобы он уже возгорелся».
