«Она – женщина, она – дева, ей нет двадцати лет, – продолжает Блуа, – и самое имя её означает освобождение. Освобождение людей кровью Христа, освобождение Христа огнём. Через голову веков Иисус с высоты Своего креста звал Жанну д’Арк, и Жанна д’Арк, умирая на своём костре, ответила, произнеся имя Иисус, и прося воды, т. е. символ Отца, Чьё Царствие должно же прийти в конечном свершении».
Я думаю, что освобождение Христа Жанной д’Арк в ходе всемирной истории совершилось даже в более точном смысле, чем сам Блуа это думал или был готов допустить: когда она на кресте не отвернулась от распятия, как отвернулся Джордано Бруно, но сама попросила принести ей образ Распятого, взяла Его в свои руки, покрыла Его поцелуями и «нежно» прижала к своей груди, она Его вырвала из рук некой силы, которая старалась Его полонить, обволакивая Его образ ледяным резонёрством, жестокостью, лжесмиренным рабским лукавством, пошлостью (одним из самых опасных орудий сатаны), наконец бредовыми страхами, порождёнными фактической клеветой на Него Самого.
С книгой Леона Блуа мы уже в области эсхатологии. Но сама Жанна тоже всю жизнь жила в эсхатологии. И со времени публикации книги Блуа эсхатологические мотивы хлынули в современный мир в довольно внушительном объёме.
В разгар Второй мировой войны человек, совершенно несносный для всех своим «комплексом правды», выразил, мне кажется, с предельной ясностью это основное эсхатологическое напряжение нашей эпохи:
– Учёные, философы, государственные деятели – пойдите все вон. Теперь нам требуется только одно: святые.
И не только одно и то же имя – всё то же – повторяется всё время в этом «Послании к англичанам» Бернаноса: всё «Послание» пронизано иоанническим духом – духом Жанны, и святость, которую Бернанос не переставал призывать, есть святость иоанническая – святость Девушки.
Позднее, опять же в посмертно опубликованных письмах Бернаноса к Аморозо Лима:
«В апологии церковных властей, в послушании, говорите вы, – безопасность. Да ведь сама эта формула – безопасность – до безобразия противна Евангелию. „Христианская жизнь, милый друг, есть всегда огромнейший риск, а вовсе не благочестивое ловченье“».
Откуда это и чьим именем называется, на этот раз прямо не сказано. Но говорить о Бернаносе и не назвать этого Имени можно или по полной слепоте, или от очень распространённого страха перед слишком серьёзными силовыми полями.
И опять, как всегда при соприкосновении с Жанной, вместе со всевозможными трафаретами падает и то представление о Церкви, которое на Западе стало трафаретным. В другом месте, прямо по её поводу (в «Жанне – отступнице и святой»), Бернанос долбил как молотком:
«Наша Церковь есть Церковь святых».
Т. е. ясно и несомненно: «видимая Церковь» здесь уже «существует только поскольку она подчиняется Церкви невидимой», только поскольку «Церковь и Господь – одно и то же».
В перерыве между двумя мировыми войнами – в 1920 г. по Рождестве Христовом, в 490 г. после Костра – Римская Церковь причислила её к лику святых, и это, конечно, ещё далеко не конец процесса: она была святой, и Рим это сказал; но Рим сказал не всё. Канонизация, как в своё время Реабилитация, в значительной степени обошла острые вопросы, поставленные её личностью и её судьбой. Для католичества эта маленькая девочка слишком велика, как и вообще её не вместить ни в одну из наших систем. Потому что всё то, что разделилось в нашем мире и преступно восстало друг против друга – самозабвение в Боге и творчество на земле, утверждение реальности Духа и оправдание естественной реальности, мистическая жизнь Церкви и правда светского дела, монархическая этика служения и героический порыв к свободе, величие национального подвига и жажда вселенской справедливости, – всё это дано как единое целое в серафической святости Жанны д’Арк.
В России речь об этом «целостном единстве» не перестаёт идти с того самого времени, каку нас начали думать об исторических путях христианства, после «шока», пережитого при соприкосновении с Западом. Когда Самарин писал: «Создание цельного образа нравственного человека есть наша задача», – то это же и есть тот образ высшей святости, «созерцательной и активной одновременно», который преподносился религиозно зорким людям на Западе на рубеже XV века. И как писал один из корреспондентов Морозини, «самым грандиозным событием за последнюю тысячу лет» действительно «навсегда останется» тот факт, что один раз в истории Европы этот образ осуществился.
Но Россия приняла всю западную судьбу, от никоновского подражания римской теократии она неизбежно бросилась в петровскую секуляризацию, она приняла и западный распад, и западный тоталитаризм в их самом последовательном выражении, на ней самой диалектический метод с усовершенствованной инквизиционной техникой опробован до крайнего предела, все последствия Руанского костра легли на неё всей своей тяжестью, и идеальный образ остаётся у нас неосуществлённым.
