Вот в чём заключалась ошибка наших славянофилов: правильно определив рационализм как основную болезнь Запада, они кроме рационалистического извращения во всей истории Запада не увидали ничего и потому сочли Россию не подверженной этой «западной болезни». Последнее оказалось неверно, потому что и первое было неверно: ни богатства, ни величия, ни трагизма истории Запада не могло бы быть, если бы в ней не было Реальности, противостоящей рассудочным построениям. Вместе со знаменитым вопросом, обращённым к России: «Каким ты хочешь быть Востоком?» – нужно также каждый раз спрашивать, о каком Западе идёт речь: о Западе «комбинирующего абстракции» Университета или о Западе Жанны д’Арк.
Поразительное соответствие высшим духовным запросам России Достоевский заметил в некоторых текстах Жорж Санд. Он и принял Жорж Санд за великую христианку. Как впервые показал в эмиграции проф. В. И. Пузино – и что признаётся теперь, кажется, и советскими специалистами, – Достоевский не имел представления о том, что поразившие его мысли вовсе не ей принадлежали, а были просто пересказом учения Иоахима Флорского, т. е. подлинной западной ветви единого православного учения о Фаворском свете и о преображении Духом Святым. Не зная всего этого, Достоевский из текста Жорж Санд сделал учение старца Зосимы. Но иоахимитская мистика обязательно завершается «белым иночеством», высшим типом святости в миру: Зосима должен был послать Алёшу Карамазова в мир, и Достоевскому пришлось в Алёше Карамазове создавать литературно всё тот же идеальный образ, к которому стремится история России, но которого в натуре нет. Между тем этот образ невозможно создать литературными средствами, его нельзя ни придумать, ни сложить из отдельных элементов: на этом у нас все терпели неудачу, начиная от Гоголя. У Достоевского Алёша получился сравнительно ещё более живым, в нём, кстати, каким-то образом выступили девичьи черты, но Достоевский его недоделал и доделать не мог. Даже из элементов иоахимитской мистики никому невозможно сложить образ Жанны д’Арк. Историческую и единственную, её можно только увидеть.
И вот почему, к удивлению Тургенева, его Лукерья с такой восторженной любовью говорила о Жанне: тот образ истории Запада, с которым русская интеллигенция никогда не умела делать ничего, проник неисповедимыми путями, и едва ли не один из всей истории Запада, в религиозные глубины русской народной души, отвечая её самым сокровенным чаяниям и эти чаяния освещая по-новому.
Только схематической упрощённостью тех представлений об истории Запада, которые сложились у русской интеллигенции – и у его отрицателей, и у его поклонников – можно объяснить, почему напряжённое ожидание преображения через женщину, столь характерное для русской философии и литературы, в прошлом так мало обращалось к Жанне. Владимир Соловьёв, всю жизнь призывавший просветлённую женственность, прельстился рационально-стройным римским единством именно потому, что проглядел самое просветлённое явление женственности в европейской истории: в Жанне Дочери Божией он мимоходом увидал в лучшем случае искупительную жертву за «мятеж» французской монархии против Бонифация VIII и не понял, что эта прельстившая его рациональная стройность, которой старая Франция вообще сопротивлялась всегда по всей линии, противоположна той преображённой и спасающей женственности, которой ожидало западное Средневековье. Поэтому и столь дорогая Соловьёву тема христианского царства осталась у него без прямой связи с его темою женственности, между тем как исторически ангелом царского помазания явилась та святая истории Европы, которая сияет самым несомненным эсхатологическим светом (и этот голый исторический факт гораздо важнее более или менее спорных мистико-метафизических конструкций).
На Западе ожидание преображённой и спасающей женственности стало угасать с XV века – и мы можем теперь понять, почему. Но через пятьсот лет «очень женский голос», который руанские судьи думали задушить навсегда, звучит так чисто, с такой свежестью, так мягко и в то же время непреклонно, как только Одна умела говорить. И если она действительно предсказывала, как утверждает Виндеке, что «после её смерти придёт девушка из Рима и будет продолжать её (вселенское. –
При беспрестанно продолжающихся стараниях «убрать» её «из этого мира» она светит и будет всё больше светить всем континентам. Будет – потому что современному миру она нужна позарез, и прежде всего там, в России, – где впервые до конца пройден, по выражению Солженицына, «орбитальный путь», на который «всё цивилизованное человечество» вступило полтысячелетия тому назад.
