И вдруг поступай правильно? Что это значит, правильно? Где оно находится, и каким аршином мерить? Этого я не знал, но точно знал другое: что не смогу сегодня спокойно лежать в капсуле. Быть вторым Кузькой, который только и горазд, что своих за грудки хватать. Или как добрая половина одноклассников, блеющая напуганными овцами по углам:
Прав Василий Иванович, не в Дюше дело и даже не в Тоне-тихоне, которую обидеть легче простого, а во мне. Я не хочу быть в классе, где моральные уроды устанавливают законы. А то, что Санек начнет этим заниматься, сомневаться не приходилось. Слишком долго наш боксер находился в тени Дюши, слишком долго ждал своего часа. Сегодня изобьют Соломатина, завтра обуют Кузьму на деньги, послезавтра примутся прессовать меня, а вокруг — податливая, дрожащая масса овец.
Я вспомнил наглый, слегка прищуренный взгляд Сани, и внутри все затряслось: то ли от злости, то ли от адреналина. А еще появился страх… Как только на горизонте замаячила полоска гаражей, неприятно засосало под ложечкой. Сколько их там будет — трое, пятеро? Я не уверен, что с одним боксером справлюсь, а тут сразу несколько. Мысль о том, что сегодня огребу на пару с Дюшесом, вдруг впервые посетила мою голову. Холодным слизнем спустилась в пищевод и выпустила длинные ложноножки, словно амеба из компьютерной игры.
Возникло паническое желание все бросить и вернуться назад. В уютную подсобку с мягким диванчиком и вечно ворчащим Василием Ивановичем, где непременно напоят чаем и угостят заварными пирожными с кремом. Один из длинных отростков амебы протянулся к самому сердцу, медленно обволакивая его и… я нагнулся, подобрав камень с обочины. Сразу стало легче, словно серый булыжник обладал чудодейственными свойствами, придавая отваги и сил. Теперь сбавить ход, усмирить дыхание…
Я свернул с грунтовки в сторону дороги, потрескавшейся и поросшей сорняком. Пожухлая трава все никак не хотела отправляться в зимнюю спячку, пробиваясь сквозь зияющие дыры в асфальте. А под отколовшимся и сползшим на обочину крупным куском дорожного полотна, вымахал целый куст. Еще лет десять запустения, и природа возьмет свое.
Свернув мимо наваленной кучи мусора, я вышел на пятую линию. Узкое пространство, зажатое с двух сторон гаражами, пустовало, если не брать в расчет стаю бродячих собак, что крутилась в дальнем конце. Здесь никого нет, значит идем дальше.
На четвертой линии тоже пусто. Может я опоздал и все разошлись? Но нет, стоило завернуть за угол полуразваленного гаража, как до ушей долетели странные звуки, словно возилась разыгравшаяся малышня, пыхтя и отдуваясь. Делаю несколько шагов по направлению и оказываюсь на небольшой площадке, с одной стороны огороженной сплошной стеной гаражей, с другой — насыпью грунта, изрядно поросшего травой. Следы асфальта хранили память о гусеницах бульдозера, который когда-то давно здесь работал. Белые отметины описывали ровный полукруг ровно в том месте, где и происходила драка.
Обычная уличная, где четверо били одного. Точнее навалились трое — четвертому не хватило места, поэтому он скакал и прыгал рядом. Пашка, а это было именно он, больше всего напоминал борца, отстраненного от соревнований и вынужденного наблюдать за ходом поединка со стороны. Он был весь там, на импровизированном татами. Полуприсевший на одно колено и растопыривший руки в разные стороны — готовый к захвату и броску. Паша был вольником, и кому как ни ему проводить подобные приемы. Только вот добраться до тела избиваемого Дюши было не просто. Парня облепили со всех сторон: один напрыгнул на плечи, другой методично работал по животу, а третий примеривался к удару. Если Саня попадет прямым в челюсть, не устоит даже уральский богатырь.
От открывшегося зрелища стало не по себе, а потом ноги сделали шаг-другой и страх улетучился, развеялся дымкой тумана по утру. На смену тошнотворной амебе, выпустившей липкие ложноножки, пришел дикий, необузданный азарт.
Тело вдруг стало необычайно легким и подвижным, словно сама ртуть. Я буквально подлетел к танцующему в нетерпении Паше, и схватил сзади за горло. Резко дернул и повалил на землю. Странно, но Паша не сопротивлялся. Лежа на спине, он лишь растерянно моргал, словно спрашивая: «Синица, а ты чего здесь?»
Я стиснул кулаки, но замахнуться не успел — слева кто-то грязно выругался. Организм отреагировал даже не на движение, а на брошенное в ярости:
— Н-на, сука!
