Хольцман уже подъезжал к своему дому, когда его телефон зазвонил. На том конце прерывистый мужской голос, который, по-видимому, доходил до него через весь этот новогодний кошмар с другой части света, сообщил, что по дну японского моря были зафиксированы подземные толчки. Связь внезапно оборвалась, и Хольцман, не сумев перезвонить повторно, наконец увидел сообщение от Элиз, которое он по какой-то причине пропустил. Элиз писала, что связалась с тем самым автором статьи, и тот обещал ему набрать, предварительно сказав, что, по его данным, одно из крупнейших извержений должно случиться в следующем году.
Хольцман посмотрел на умирающий экран телефона, на снег, засыпающий дом… В каком году было столько снега? Вышел из машины и, запрокинув голову к небу, тяжело вздохнул. Вздох этот походил скорее на выкрик, но этого никто не заметил, как и сам мистер Хольцман, до дрожи ненавидящий плачущих людей.
Дома его никто не ждал, и это был осознанный выбор – он правда не знал, как выбор может быть другим, но каждому, кто интересовался его личной жизнью, отвечал именно так. Холостяцкий порядок пах дешёвым растворимым кофе и приправой от таких же дешёвых супов. На высоких поверхностях дома осел не малый слой пыли, на листьях растений – желтоватая рябь.
Пора уже прекращать работать до ночи, решил профессор и сам над собой посмеялся, не выдержав такого неприкрыто пустого вранья.
Достав из высокого шкафа ещё не открытую бутылку прошлогоднего виски, он наклонил её и вдохнул.
В нос ударил запах экзотических фруктов, в голову – винный спирт.
–
Хольцман открыл глаза.
Он лежал на полу в гостиной, в расстёгнутом пиджаке и с почти допитой бутылкой виски, что стояла возле него.
– Доброе утро, мистер Хольцман.
Он поднял глаза.
Это туфли Элиз.
– Боже. – Профессор опустил тяжёлую голову на пахнущий синтетикой ковёр. – Который час?
– Восемь, мистер Хольцман. Я пыталась дозвониться до вас вчера, написала сообщение, но вы не ответили, потом всю ночь не могла уснуть и решила, что лучше заехать.
Хольцман перевернулся на спину, но, поняв, что с такого ракурса видно куда больше чем нужно, а именно юбку Элиз и то, что под ней, резко сел, отчего его голова разболелась ещё сильней.
– Что за ерунда по телевизору? – тёр виски мистер Хольцман.
– Простите, – улыбалась Элиз, не сводя восхищённого взгляда с умного мистера Лобстера, – это утреннее шоу «Что скажет Лобстер?». Этот парень ещё никогда не ошибался, – с гордостью сказала она, будто говорила не о каком-то ракообразном, а о своём ребёнке.
– И вы смотрите эту чушь? – не верил глазам профессор.
– Так все смотрят, не я одна.
– Все? Кто все? Я не смотрю.
– У этого шоу огромные рейтинги, а вы вообще ничего не смотрите, кроме научных программ и новостей, – оскорбилась Элиз и тут же потянулась за пультом, – если вам мешает, я, конечно, переключу…
– Нет-нет, – остановил ее Хольцман и всмотрелся в экран, – так ты говоришь, лобстер даёт предсказания на год?
– Боже, аж жутко…
– Уйди с дороги, Дэнни, тебе жутко всегда.
Она оттолкнула парня и вышла из леса. Перед ними стояли дома, нетронутые, пустые, с окнами, засыпанными серым пеплом, с крышами в такой же пыли.
– Стой! – заслонил он её рукой. – Здесь может быть небезопасно.
– У меня есть перцовый баллончик, а у тебя шокер.
– Это не спасёт от бандитов!
– Здесь нет никаких бандитов, здесь, похоже, вообще никого нет, – с грустью сказала она.
– Это-то и пугает.
– Пошли, может, что-то найдём.
Эбигейл не теряла надежды, а Дэнни не хотел потерять её. Она ему нравилась, очень, как только может нравиться человек, когда этот человек – женщина. Она была смелая, гораздо смелее его. Интересно, она вообще в курсе, что у него сейчас поджилки трясутся? Он ненавидел это её хобби, она ненавидела, когда он так это называл. Это экспедиция, Даниэль, повторяла она по слогам, экс-пе-ди-ци-я! Научная, понял? Конечно, научная, ворчал он тогда про себя, только никому из учёных это было не нужно, никому, кроме неё, а она и учёной-то не была.
– От этого зависит наше будущее, – говорила она ему.
