Хор, оставаясь невидимым, тем не менее ласкал слух, и Мэгги с невольным удивлением принялась перебирать в памяти события последних нескольких дней. Она сходила на «Щелкунчика», украсила елку, отправила подарки родным, покаталась на коньках в Рокфеллеровском центре, увидела витрины на Пятой авеню, а теперь слушает выступление хора. И эти неизгладимые впечатления она приобретала вместе с тем, кто ей небезразличен, и вдобавок делилась с ним рассказами о своем прошлом, что поднимало ей настроение.
Но легкость постепенно улетучивалась, ее вытесняла усталость, и Мэгги поняла, что пора уходить. Она сжала руку Марка, подавая сигнал. К тому времени они уже прослушали четыре гимна, и он, повернувшись, начал осторожно выводить спутницу из толпы. Когда скопление людей наконец осталось позади, Марк остановился.
– Как насчет ужина? – спросил он. – Я охотно послушал бы оставшуюся историю.
– Пожалуй, мне бы надо полежать.
Он понимал, что уговаривать ее не стоит.
– Я поеду с вами.
– Ничего, доберусь сама.
– Как думаете, есть вероятность, что вы завтра зайдете в галерею?
– Скорее, побуду дома. На всякий случай.
– Я увижу вас в сочельник? Хочу отдать вам подарок.
– Вам вовсе незачем что-то мне дарить.
– Как это незачем? Это же Рождество.
Подумав, она наконец решила: почему бы и нет?
– Ну хорошо, – согласилась она.
– Хотите, встретимся на работе? Или поужинаем? Как вам будет удобнее.
– Знаете, что? А если я закажу ужин в галерею? И мы съедим его под нашей елкой.
– А можно мне узнать продолжение вашей истории?
– Не уверена, что вы в самом деле захотите. Праздничным оно не получится. Дальше все было очень печально.
Он повернулся, поднял руку, подзывая приближающееся такси. Когда машина затормозила, Марк без тени жалости на лице взглянул на спутницу.
– Знаю, – просто произнес он.
Вторую ночь подряд Мэгги спала в той же одежде, в которой выходила днем.
В последний раз за день она взглянула на часы, когда они показывали без нескольких минут шесть. Час ужина на большей части территории Америки, а почти во всем Нью-Йорке – все еще офисный рабочий день. Спустя более чем восемнадцать часов она проснулась слабая, изнывающая от жажды, но, к счастью, не чувствующая боли.
На всякий случай, чтобы приступ не повторился, она приняла единственную таблетку обезболивающего и побрела на кухню, где заставила себя проглотить банан и кусочек тоста, отчего ей немного полегчало.
После ванны она остановилась перед зеркалом, едва узнавая в отражении себя. Руки стали тонкими, как прутики, ключицы выпирали под кожей, как каркас палатки, по всему телу виднелись синяки, в том числе свежие, густо-лиловые. На ее лице, похожем на череп, выделялись глаза, как у инопланетянина, – блестящие и растерянные.
Все, что она читала о меланоме, а ей казалось, что она прочла о своем заболевании все, что только можно, свидетельствовало о том, что способа предсказать, какими будут ее последние месяцы, не существует. Одних пациентов мучили сильные боли, из-за чего они не могли обходиться без морфия и капельниц, у других боли не приводили к инвалидизации. Некоторые страдали от ухудшения неврологических симптомов, другие же сохраняли ясность сознания до самого конца. Очаги боли были настолько же разными, как и сами пациенты, и Мэгги считала, что это логично: как только рак давал метастазы, он мог затронуть любые органы. И все же Мэгги надеялась на более сносный вариант умирания. Она могла примириться с потерей аппетита и избыточным сном, но перспектива мучительных болей пугала ее. Перейдя на внутривенный морфий, она, скорее всего, окажется прикованной к постели.
Но сама мысль о смерти не вызывала у нее страха. В настоящий момент неудобства настолько занимали ее, что смерть оставалась чем-то отдаленным и гипотетическим. И кто знает, что это на самом деле? Увидит ли она яркий свет в конце туннеля, услышит арфы, входя в жемчужные врата, или просто угаснет? Когда ей случалось задуматься об этом, она представляла себе смерть сродни сну без сновидений, вот только пробудиться от него уже не получится никогда. И само собой, ей будет все равно, что она не проснется – просто потому что такие категории, как «все равно» или «не все равно», в смерти невозможны.
Но вчерашние отчаянные попытки отметить праздники в последний раз ясно дали ей понять: она тяжело больна. Ей не хотелось, чтобы боль усиливалась, и не хотелось спать по восемнадцать часов в сутки. И на то, и на другое у нее просто нет времени. Больше всего она желала дожить нормально до самого конца, но у нее уже крепли подозрения, что исполнить это желание не получится.
