Нас ввели в комнату и посадили на скамьи, удаленные друг от друга примерно на пять метров. Рядом с нами сидели полицейские агенты. Мы даже не могли смотреть на товарищей. Часами мы сидели так, пока нас, наконец, не вызвали на допрос. Товарищами по несчастью этих мрачных часов были: Моца, Тудосе Попеску, Раду Миронович, Корнелиу Джорджеску, Верникеску, Драгош и я.
После мучительного времени ожидания нас поодиночке повели на допрос. На нем присутствовали: прокурор, судебный следователь, генерал Николяну и несколько представителей министерств. Меня допросили только к утру. Мне предъявили некоторые из моих писем, также обе корзинки, в которых лежали наши пистолеты, и которые мы раньше спрятали в укромном месте. Я не мог понять, как можно было найти их. То, что нас арестовали, я понимал. Но кто же выдал место, где лежали наши револьверы?
Мой допрос начался. Я не знал, что говорили до меня другие, мы никак не договаривались заранее, что мы будем говорить в случае ареста. Таким образом, я был вынужден быстро оценить сложившуюся ситуацию. Я решил так, как я полагал, будет лучше всего. Всего одно мгновение, потом я сконцентрировался.
Когда мне задали первый вопрос, прошло уже больше трех минут с того момента, как меня ввели в кабинет. Все же, я не был в состоянии ясно понять положение, в котором мы находились, чтобы принять решение. Я смертельно устал и был душевно разбит.
Когда от меня потребовали ответа, я сказал: «Господа, прошу вас, дайте мне одну минуту времени на размышление».
Я стоял перед решением: либо все отрицать, либо во всем признаться! Я собрался с мыслями и решил ничего не отрицать. Я хотел признаться в полной правде, но не робко и с сожалением, а мужественно и определенно. Потому я признался:
«Пистолеты принадлежат нам. Мы хотели застрелить из них министров, раввинов и крупных банкиров».
Меня спрашивают об именах наших жертв. Когда я теперь начинаю перечислять имена, начиная с министра Константинеску до евреев Бланка, Фильдермана и Хонигмана, глаза присутствующих становятся все больше. Они рассматривают меня с ужасом. Теперь я знаю, что все допрошенные до сих пор товарищи все отрицали.
«Но, сударь, за что их убивать?» «Первых за то, что они распродали наше отечество, других, потому что они – наши враги и губители».
«И вы не сожалеете о своем решении?»
«Мы ни о чем не сожалеем... То, что наш проект потерпел неудачу, ничего, по сути, не меняет. За нами стоят десятки тысяч, которые думают точно так же, как мы!»
Когда я говорил это, мне казалось, что с моей души свалилась огромная каменная глыба унижения, тяготевшая надо мной, которая тяготила бы меня еще больше, если бы я сейчас соврал. Теперь я твердо стоял на прочном как скала фундаменте моей веры, которая привела меня сюда, и был готов бороться как с жестокой долей, которая ожидала меня, так и с полицейскими, которые играли со мной как хозяева над моей жизнью и смертью. Если бы я отрицал, мне постоянно пришлось бы занимать оборонительную позицию, чтобы защищаться от предъявленных нам обвинений. Мне нужно было бы просить о снисхождении и о помиловании. Из-за письменных доказательств, которые они держали в руках, мы при последующих судебных процессах попали бы в недостойную ситуацию, так как нам пришлось бы отрицать наш собственный почерк. Вместе с тем, однако, мы отрицали бы нашу веру, нашу правду. Это было бы против нашей совести и против чести нашего движения. Неужели у нас как у руководителей большого студенческого движения не хватило бы мужество отвечать за нашу веру и за наши действия? Кроме того, наш народ никогда не узнал бы о наших мыслях. Наконец, думал я, хоть один плод нашего страдания останется: незнающий, неосведомленный народ узнал наконец-то своих врагов.
Наконец от меня потребовали написать мои объяснения собственной рукой.
Я сделал это. Я еще добавил:
«Мы не установили дату нашего предприятия. Нас внезапно арестовали во время обсуждения. Я придерживался мнения, что мы должны были нанести удар через одну или две недели».
Здесь судебный следователь прервал меня и пытался заставить меня отказаться от этого дополнения. Лишь позже я понял, почему он на этом настаивал. Это дополнительное заявление перечеркивало юридическую ценность обвинения и образовывало основу для нашей защиты. Так как заговор требует четырех обстоятельств: людей, которые решили действовать, имя устраняемого лица, приобретения оружия и установление даты покушения.
Тем не менее, мы еще не определили эту дату, а как раз говорили об этом, когда нас арестовывали нас. Однако дата имела решающую важность. Через две недели могло произойти так, что мы заболели, или наши жертвы умерли, или правительство ушло в отставку, пошло на уступки и все прочее. Вся наша защита перед судом опиралась бы на этот важный пункт.
После этого объяснения меня вывели и препроводили в подземную одиночную камеру. Камеру заперли на замок снаружи. Я предполагал, что в смежных камерах сидят мои товарищи. Я со всех сил стучал кулаком по стене и спрашивал своего соседа. Глухо я услышал через стену: «Моца».
