Я опустился на несколько досок и попытался уснуть, потому что смертельно устал. Так как у меня не было пальто, я скоро начал мерзнуть и дрожать от холода. Тогда клопы начали мучить меня. В камере прямо-таки кишело ими. Я взял доски и перевернул их на другой бок, но клопы снова и снова выползали. Я повторял этот маневр несколько раз, до тех пор, пока я не увидел, что наступило утро. Потом я услышал шум. Дверь раскрылась. Нас вывели и посадили по отдельности в подготовленные машины. В сопровождение каждому досталось по два жандарма и по два конвоира. Автомобили ехали по нескольким неизвестным улицам. С любопытством прохожие смотрели нам вслед. Мы покидали город Бухарест. Через некоторое время мы остановились перед огромными воротами с надписью: «Государственная тюрьма Вэкэрешти». Нас выгрузили и окружили штыками. С интервалом в десять метров нас повели внутрь. Слышны были громкое щелканье замков, дребезжание цепей, потом большие створки ворот открылись. Мы молча перекрестились и вошли. Нас сразу привели в администрацию тюрьмы, где нам вручили ордера на арест, в которых говорилось, что мы были арестованы за заговор против безопасности государства. Предусмотренное наказание: каторжные работы! Затем нас всех повели в другой двор, в середине которого возвышалась тюремная церковь. Вокруг находились огромные каменные стены с камерами и темницами.
Меня привели в одну из камер на заднем плане двора. Она была точно длиной два метра и шириной один метр. Снаружи она запиралась тяжелыми замками. Внутри нее находились только нары из голых досок. Рядом с дверью было крохотное окно с тяжелой железной решеткой. Где будут другие товарищи? Я лег на доски и заснул. Уже через два часа я проснулся, дрожа и стуча зубами, так как в камере было ужасно холодно. Ни один солнечный луч не мог проникнуть внутрь. В смятении я оглядывался и все еще не мог понять, что я сидел в тюрьме. Только медленно я осознал отчаяние вокруг меня. Я сказал себе: ты попал в страшное положение. Волна горя и обиды поднималась в моем сердце. Но я утешался: ведь это было ради нашего народа! После этого я начал заниматься гимнастическими упражнениями руками, чтобы хоть немного согреться.
Около одиннадцати часов я услышал шаги. Пришел тюремщик и открыл дверь. Я посмотрел на него. Это был незнакомый, ворчливый человек. Злыми глазами он смотрел на меня. Он подал мне ржаной хлеб и жестяную тарелку с супом. Я спросил его: «Господин надзиратель, не найдется ли у вас сигареты для меня?» «Нет!» Безмолвно он снова закрыл камеру и ушел прочь. Я отломил кусок хлеба и съел несколько ложек супа. Затем я поставил тарелку на цементный пол камеры и попытался собраться с мыслями.
Я не мог понять, как полиции удалось нас поймать. Должно быть, кто-то из наших проболтался по неосторожности? Или же кто-то нас предал? Как они смогли найти наши пистолеты? Снова я услышал шаги. Через железную решетку окошка я увидел, как к моей камере приближаются священник и еще несколько господ. Они начали увещевать меня: «Но, как возможно, что вы, образованные молодые люди, могли решиться на что-то в этом роде?» Я ответил: «Если возможно, что этот народ, который заполоняют евреи и продают его руководители, насмехаются и издеваются над ним, мчится навстречу верной гибели, тогда также возможно и то, на что мы решились».
«Но ведь для вас же открыто так много законных дорог».
«Мы шли по всем ним, пока не оказались здесь. Если бы нашлась только одна единственная проходимая дорога, то мы определенно не были бы теперь здесь».
«Но разве так лучше? Вам придется много страдать за то, что выбрали этот путь».
Я говорю: «Да! Но из наших страданий когда-то созреет освобождение для нашего народа!»
Тогда они снова ушли.
Примерно в четыре часа появился надзиратель и принес мне старое разорванное одеяло и мешок с соломой. Я приготовил их, насколько получилось. Потом я съел еще немного хлеба и лег. Я думал о беседе со священником и говорил себе: от пиршеств и спокойной жизни граждан народ еще никогда не получал пользы. От жертвы и преданности у народа возрастает новая жизнь и новая сила. В этом я нашел смысл нашего страдания и моральную и душевную поддержку в эти мрачные часы.
Я снова поднялся, встал на колени и молился: Боже Всемогущий! Мы берем на себя все грехи этого народа. Так прими же нашу нынешнюю жертву милостиво и сделай так, чтобы из нее созрела новая жизнь для нашего народа!
Я думал о моей матери и о моих близких дома. Конечно, они за это время узнали о нашей доле и теперь тоже думали обо мне. Я помолился за них, а потом лег спать. Хотя я лег в одежде и накрылся одеялом, я все же очень замерз. Я плохо спал, так как соломенный тюфяк был слишком коротким для меня.
