Было восемь часов утра, когда охранник открыл дверь камеры. Я проснулся, и мужчина спросил меня, не хотел бы я выйти на несколько минут. Я вышел и сделал несколько гимнастических упражнений, чтобы немного согреться. Моя камера была на небольшом возвышении, и я мог видеть весь двор. Там я внезапно увидел, как кто-то в румынском национальном костюме идет между арестантами. Мой отец! Я не мог в это поверить. Что он здесь искал? Не арестовали ли они и его тоже? Я дал знак моему отцу. Он посмотрел вверх и узнал меня.
Охранник сразу прервал меня: «Господин, здесь не разрешается подавать знаки, понятно?»
Я смотрю на него и говорю: «Дружище, оставь нас, ради Бога, с той жестокой долей, которую Бог возложил на нас, и не взваливай на нас бремя еще и с твоей стороны». После этого я вернулся в камеру.
Во второй половине дня меня снова вытащили. Меня окружили между штыками и вывели из тюрьмы. На пути уже стояли другие товарищи. На расстоянии по десять метров друг от друга нас выстраивают, каждый между двумя штыками. Во главе стоит мой отец, сопровождаемый двумя солдатами с примкнутыми штыками. Присоединилось несколько новых арестованных: Траян Брязу из Клужа, Леонида Бандак из Ясс и Данулеску. Нам строго запрещается поворачивать голову или подавать какие-то знаки товарищам. Только на короткое мгновение я смог видеть изможденные лица моих товарищей по несчастью.
Но больше всего мучило мое сердце то печальное положение, в которое мой отец попал без какой-либо вины. Он был абсолютно невиновен. Теперь этот учитель гимназии, который на протяжении всей жизни боролся за народ, который как майор и командир батальона во время войны сражался в первых рядах, на передовой, который несколько раз был избран народом в парламент и при этом не оставался в задних рядах, под конвоем шел по улицам столицы.
Мы маршировали к суду, длинной колонной. Соотечественники-румыны рассматривали нас с безразличием. Когда мы шагали по еврейскому кварталу, евреи выбегали к воротам или высовывались в окна. Некоторые бросали нам насмешливые взгляды и злобно ухмылялись. Другие раскрывали пасть и делали громко замечания. Другие плевали на нас. Мы смотрели на землю, наше кровоточащее сердце сжималось. Так мы прошли остаток дороги.
Суд подтвердил ордеры о нашем аресте. Нашим защитником был адвокат Паул Илиеску, который первым заявил о своей добровольной готовности защищать нас. Той же дорогой и той же колонной нас снова отвели назад. В газетных киосках мы читали заголовки еврейских газет, которые объявляли крупными заголовками: «Заговор студентов», «Арест заговорщиков».
Тогда я снова был в моей камере. Здесь я две полные недели просидел на цементном полу. Я не знал ничего о моих товарищах. С воли я не получал никаких вестей.
После этих двух недель, которые показались мне двумя столетиями, нас вытащили из цементных камер и перевели в помещения, в которых были печки. Каждая такая камера была на три человека. Мы могли сами готовить себе еду и вместе есть.
Когда мы вновь увидели товарищей, это был для нас настоящий праздник. Я проживал в одной камере с Драгошем и Данулеску. Между тем Гырняца, председатель ясского студенчества, сам сдался властям, так что наше число возросло до тринадцати: мой отец, совершенно невиновный, Моца, Гырняца, Тудосе Попеску, Корнелиу Джорджеску, Раду Миронович, Леонида Бандак, Верникеску, Траян Брязу и я – мы все были обвинены в заговоре, затем Драгош и Данулеску – эти двое за то, что мы встречались и проводили наши совещания в их квартирах. Кроме нас, Владимир Фриму уже был в тюрьме. Мы здесь встретили его, так как он был арестован уже давно во время демонстрации перед министерством внутренних дел.
Теперь мы получили спиртовой кипятильник. Из продуктов, которые нам время от времени присылали родственники и знакомые, мы начали сами готовить себе еду. Продовольственное снабжение арестантов было ужасным, нужда, в которой они жили, неописуемой.
Мой отец добился от администрации тюрьмы разрешения, чтобы мы каждое утро в семь часов могли идти в тюремную церковь для утренней молитвы. Перед ступенями алтаря мы преклоняли колени и читали «Отче наш». Тудосе Попеску пел «Святую Богородицу». Там мы находили утешение для нашей тюремной жизни и черпали силы для будущих дней.
