Я толкаю Ичжи в комнату. Ударом локтя закрываю за нами дверь. Наше лихорадочное дыхание и тихие звуки наших соприкасающихся губ кружат вокруг моей головы, отрезая весь внешний мир, оставляя лишь нас двоих. Этот отчаянный поцелуй не такой, как первый, перед расставанием, когда я покинула Ичжи, чтобы оказаться здесь. Легкое, как перышко, тепло парит в моем теле и растягивает хрупкое, болезненное напряжение во мне до точки разрыва. Мне ненавистна мысль, что я уязвима перед этой жаждой, этим желанием.
Но поскольку я с Ичжи, то, может, и ничего страшного.
Он по инерции делает шаг назад, но потом останавливается и прерывает поцелуй.
– Цзэтянь, нам нельзя… – выдыхает он едва слышно. Я впервые вижу его с распущенными волосами. Они обрамляют тонкое лицо, придавая ему беззащитный вид. Какой же он красивый! Лунный свет пробивается сквозь тонкую занавеску, ласкает его черты, словно тоже его боготворит.
– Ичжи, мы наконец-то одни, – шепчу я, глядя на него из-под ресниц. – По-настоящему одни. И я знаю, что ты хочешь меня. – Взяв его руки, я провожу ими по своему телу. Мне придает храбрости тревожное чувство, что в любой момент произойдет что-то еще более ужасное и помешает нам. – Ты хотел меня с первой же нашей встречи. Разве нет?
Три года назад, когда нам было по пятнадцать, я обнаружила его неподалеку от своих любимых кустов. Он медитировал. Никогда раньше я не видела человека со столь здоровой кожей, блестящими волосами, в такой чистой и белой одежде. Он показался мне неестественным.
Поэтому я отломала ближайшую ветку и набросилась на него.
Понятия не имею, почему в итоге он пообещал прийти снова. Но, видимо, нашел во мне нечто такое, что вынуждало его сдерживать обещание снова и снова, в конце каждого месяца.
И это нечто завораживает его, опьяняет, затуманивает его взгляд. Он прикусывает губу.
– Я хочу, чтобы это был ты. – Осторожно обвожу пальцем синяк вокруг его глаза. Синяк, который он получил, спасая меня. Единственный изъян на его лице, других никогда и не было. – С тобой у меня не останется сожалений.
Он напрягается дважды. Сначала после моих слов, потом, сильнее, когда я провожу губами по жилке на его шее. Его грудь поднимается в дрожащем, почти неслышном вдохе. Кровь пульсирует все быстрее под кончиком моего языка. Его пальцы мнут ткань прекрасного ночного халата, который он для меня раздобыл. И наконец он, легонько потянув меня за волосы, отводит назад мою голову и прижимается губами к моим губам, отпуская на волю свой голод.
Во мне бушует электрическая буря, как заряд ци-Дерева, необузданный и полный жизни, – та сила, которая весной пробуждает неистовый рост всего живого. Под натиском Ичжи мои губы изгибаются в улыбке. По его горлу прокатывается рык облегчения.
Так вот что он скрывал за невинными улыбками, делясь со мной знаниями, которые мне иметь не полагалось.
Отлично. Потому что именно об этом я фантазировала, сама прячась за холодной сдержанностью и ироничными комментариями по поводу его школьных заметок.
В наступившем внезапно мгновении покоя посреди безумия, словно мы оказались в глазу шторма, наши взгляды встречаются. Его озорной и мой манящий. Между нами гудит все та же темная энергия. Мы словно впервые видим друг друга без масок.
А потом мы снова целуемся – страстно, жадно. Наши руки терзают, сминают, гладят, мы пробуем все прикосновения, которые не могли себе позволить в лесу. Все прикосновения, которые по-прежнему нам не позволены.
Я опять толкаю его, пока он не натыкается на кровать. Он падает на шелковые простыни, матрас вздыхает под его весом. Волосы рассыпаются вокруг лица. Я закидываю собственные волосы на одно плечо и влезаю следом за Ичжи, нависаю над ним, наблюдаю, как он хватает ртом воздух, обвожу костяшками пальцев изящную линию его подбородка. Он испускает долгий выдох, обнажая белую шею. Я прочерчиваю легкими касаниями ее выпуклости и впадины. Его пульс бьется под кончиками моих пальцев. Я чувствую себя той самой лисицей-оборотнем, которой меня считают, соблазнительницей, готовой съесть его живьем.
Мои пальцы прокрадываются ниже, добираются до пояса халата и развязывают его.
– Подожди… – Его глаза вдруг проясняются.
Слишком поздно.
Халат распахивается со слабым дуновением тепла. Открывшееся зрелище ошеломляет меня.
Весь его торс покрыт татуировками. Разноцветные бутоны, обведенные золотом, сплетенные с лесом из стеблей и листьев. Розы. Лилии. Маки.
Он садится, его взгляд становится непроницаемым. Я отодвигаюсь назад, ему на колени.
– Знаешь, что это значит? – хрипло шепчет он, трогая мак на своей груди.
– Нет, – качаю головой я, разглядывая подробности. Стрекозы, бабочки, мотыльки. А стебли – не просто стебли, некоторые из них – змеи.
– Это означает, что я часть семьи. – Его подбородок каменеет. – Семьи моего отца.
– Он заставил тебя и всех своих детей сделать татуировки?
Мышцы его гибкого тела расслабляются. На лице появляется одновременно печальное и смешливое выражение.
– Только некоторых.
По моему затылку пробегает холодок. Он что-то недоговаривает.
– Это хорошо или плохо?
